Как бы для того, чтобы все расставить по своим местам, история в конце концов сыграла с движением, начатым в 1848 году, шутку: из всех женщин, присутствовавших на съезде в Сенека—Фоллзе, работница по имени Шарлотта Вудворд оказалась единственной, кто прожил достаточно долго, чтобы спустя 70 лет на практике осуществить свое право участвовать в выборах{141}.
Мотивы, побудившие Шарлотту Вудворд подписать декларацию в Сенека—Фоллзе, едва ли совпадали с мотивами женщин, материально находившихся в лучшем положении. Она приехала на съезд с тем, чтобы получить совет, как улучшить свой статус работницы. Она работала перчаточницей–надомницей, так как эта отрасль еще не была индустриализована. Получаемая ею зарплата забиралась в ее семье мужчинами на «законном» основании. Описывая условия своего труда, она выразила те чувства негодования, которые привели ее в Сенека—Фоллз:
«Мы, женщины, тайком работали, уединившись в своих спальнях, ибо все общество зиждилось на убеждении, что деньги должны зарабатывать мужчины, а не женщины и что только мужчины содержат семью…
Я не верю, что есть хоть одно место, где душа женщин не рвалась бы на волю. Моя душа разрывается. Я могу сказать, что все ее фибры восстают, хотя и беззвучно, в те часы, когда я сижу и шью перчатки за жалкие гроши, которые, хотя и заработаны мною, но никогда не могут быть моими. Я хотела работать, но я хотела сама выбрать себе дело и получать за это плату. Это было моим протестом против образа жизни, окружавшего меня с рождения»{142}.
Шарлотта Вудворд и несколько других женщин–работниц, присутствовавших на съезде, были настроены решительно, они относились к женским правам серьезней, чем к чему–либо в своей жизни. На заключительном заседании съезда Лукреция Мотт предложила итоговую резолюцию, призывавшую уравнять женщин в правах с мужчинами не только в церкви, но и в
«В беднейших классах есть много мужественных и честных людей, которые не могут более быть рабами. Они достойны свободы и используют ее достойно». Если права работниц на съезде в Сенека—Фоллзе получили признание, хотя и чисто формально, то о правах другой категории женщин, также «восставших против образа жизни, окружавшего их с рождения»{144}, не упоминалось даже косвенно. А ведь на Юге они восстали против рабства, а на Севере — против двусмысленной «свободы», называемой расизмом. По крайней мере один черный мужчина был среди участников съезда в Сенека—Фоллзе. Но там не было ни одной черной женщины, и о них вообще не упоминались в принятых съездом документах. Учитывая участие организаторов Съезда в аболиционистском движении, замалчивание положения рабынь представляется более чем странным{145}.
Однако это не было чем–то новым. Некоторые женские антирабовладельческие общества еще раньше критиковались сестрами Гримке за игнорирование условий жизни черных женщин и проявление в ряде случаев откровенно расистских предрассудков. Во время подготовки к учредительному съезду Национального женского антирабовладельческого общества Ангелина Гримке была вынуждена предпринять меры, чтобы обеспечить на съезде реальное, а не символическое присутствие черных женщин. Более того, она предложила выступить на съезде со специальным обращением к свободным черным людям на Севере. Так как никто — даже Лукреция Мотт — не мог выступить с такой речью, то это должна была сделать сестра Ангелины, Сара{146}. Еще в 1837 году сестры Гримке критиковали нью–йоркское Женское антирабовладельческое общество за провал работы по вовлечению черных женщин в его деятельность. Ангелина Гримке с сожалением констатировала, что «из–за ярко выраженных аристократических предрассудков… они практически бездействовали. Мы серьезно обсуждали возможность создания антирабовладельческого общества среди наших цветных сестер с тем, чтобы они привлекли к своей деятельности белых друзей. Мы считали, что таким образом удастся объединить наиболее активных белых женщин Нью—Йорка с черными женщинами в борьбе против рабства»{147}.
