Когда наконец суд над Катилиной начался, Клодию пришлось сожалеть о своей спешке, ибо большинство присяжных смотрели на него косо и позволили своим сомнениям отразиться на приговоре. Это была жесткая и резкая борьба, которую Клодий вел со знанием дела. Он серьезно отнесся к совету Цицерона насчет неприкрытой предвзятости и злости и обвинял умело. То обстоятельство, что он проиграл, а Катилину оправдали, не могло быть объяснено взятками, и он знал достаточно, чтобы не подозревать подкупа, когда огласили оправдательный приговор. Просто жребий так выпал. К тому же у Катилины была отличная защита.
— Ты все делал правильно, Клодий, — сказал ему потом Цезарь. — Не твоя вина, что ты проиграл. Даже tribuni aerarii в этом жюри были настолько консервативны, что заставили и Катула выглядеть радикалом. — Он пожал плечами. — Ты не мог победить с Торкватом в качестве главного защитника, да еще после слухов о том, что Катилина планировал убить его в первый день прошлого нового года… Чтобы защитить Катилину, Торквату достаточно было объявить, что он не верит слухам, и это произвело впечатление на жюри. И все равно ты действовал правильно. Ты представил хорошо выстроенное обвинение.
Публию Клодию нравился Цезарь. Он признавал в нем тот же беспокойный дух и завидовал его самоконтролю, которым, к сожалению, сам не обладал. Когда огласили вердикт, Клодий был готов кричать, выть, плакать. Потом увидел Цезаря и Цицерона, стоявших рядом и наблюдавших за ним, и что-то в выражении их лиц остановило Клодия. Он возьмет реванш, только не сегодня. Если он будет вести себя как проигравший, это будет на руку только Катилине.
— По крайней мере, слишком поздно для него баллотироваться на должность консула, — сказал Клодий Цезарю, вздохнув, — и это в некотором роде победа.
— Да, ему придется ждать следующего года.
Они шли по Священной улице в сторону гостиницы на углу кливуса Орбия, где возвышалась внушительная арка Фабия Аллоброгика. Цезарь отправлялся домой, Клодий — к самой гостинице, где жили его клиенты из Африки.
— В Тигранокерте я встретил твоего друга, — сказал Клодий.
— О боги, кто бы это мог быть?
— Центурион по имени Марк Силий.
— Силий? Силий из Митилен? Фимбриец?
— Именно. Он в восторге от тебя.
— Это взаимно. Он хороший человек. По крайней мере, Теперь он может вернуться домой.
— Оказывается, нет, Цезарь. Я недавно получил от него письмо из Галатии. Фимбрийцы решили послужить еще с Помпеем.
— Удивительно. Эти старые вояки все плакали о доме, но как только подвернулась интересная кампания, дом каким-то образом утратил свою притягательную силу. — Цезарь с улыбкой протянул руку своему спутнику. — Ave, Публий Клодий. Я буду с интересом следить за твоей карьерой.
Клодий некоторое время постоял возле гостиницы, устремив невидящий взгляд куда-то вдаль. Когда он наконец вошел туда, то выглядел словно префект собственной школы — честный, благородный, неподкупный.
Марк Лициний Красc теперь был так богат, что ему присвоили второе прозвище — Дивес, что значит «Сказочно богатый». И когда его вместе с Квинтом Лутацием Катулом выбрали цензором, в его карьере было уже все, кроме большой и славной военной кампании. О да, он победил Спартака и заслужил за это овацию, но шесть месяцев сражений против полководца-гладиатора, в чьей армии было слишком много рабов, лишали его победу блеска. Он страстно желал совершить нечто грандиозное — на манер Помпея Великого, спасителя отечества. Вот такой кампании. И такой репутации. Больно, когда тебя затмевает выскочка!
Красc никак не мог понять, почему Катул так недружелюбно к нему относится. Ведь Лициния Красса никогда не считали демагогом или каким-нибудь политическим радикалом. Так чем же недоволен Катул?
— Это из-за твоих денег, — ответил Цезарь, когда Красc задал ему этот вопрос. — Катул — boni, он не прощает сенаторам коммерческой деятельности. Он хотел бы увидеть в качестве второго цензора кого-нибудь другого — вот тогда оба цензора занялись бы тобой. Но поскольку ты — его коллега, он не может этого сделать. Не так ли?
— Он только потерял бы время! — надменно фыркнул Красc. — Я не совершаю ничего, чего не вытворяла бы половина Сената! Я делаю деньги с помощью моей собственности, а этим имеет право заниматься любой сенатор! Признаю, у меня есть несколько акций в компаниях, но я не вхожу в правление директоров и не имею права голоса при решении деловых вопросов компании. Я — просто источник капитала. Это ненаказуемо!
— Я все это понимаю, — терпеливо проговорил Цезарь, — и наш любимый Катул тоже. Повторяю: это из-за твоих денег. Просто старику Катулу приходится платить за восстановление храма Юпитера Наилучшего Величайшего. Ему никак не удается увеличить состояние своей семьи, потому что каждый лишний сестерций он должен тратить на строительство. В то время как ты неуклонно продолжаешь делать деньги. Он завидует!
