Выражаясь научным языком, Альберт считал половую активность благотворной и даже необходимой для женского организма. Объяснял он это «недугом», который происходит «от избытка испорченной и ядовитой менструальной крови». «А посему таким женщинам хорошо… часто вступать в половое общение с мужчинами, чтобы освободиться от этого вещества. Особенно полезно сие женщинам молодым, так как тела их полны влаги. <…> И действительно, молодые женщины, ввиду обилия в них этого вещества, большую тягу к соитию имеют…»
«Следовательно, – заключает ученый муж, – грешно и природе противно удерживать [женщину] от этого и воспрещать совокупляться с тем, кто ей мил, хотя такое поведение и предосудительно с точки зрения нравственности. Но здесь речь не об этом»90.
Куда более достоверная физиологическая теория, чем все описанные, принадлежит выдающемуся продолжателю Аристотеля – великому врачу и мыслителю II века н. э. Галену. Другое дело, что широкая европейская общественность познакомилась с его медицинскими трактатами лишь в XIV столетии – главным образом благодаря переводам с арабского91. Именно Гален предвосхитил догадку знаменитого английского анатома XVII века Уильяма Гарвея о существовании яйцеклетки92, высказав мысль, что у женщин имеются внутренние «яички», расположенные по обеим сторонам матки «и доходящие до ее рогов». По мнению классика античной медицины, эти анатомические структуры меньше мужских яичек, но, «точно как у мужчин», предназначены для выработки семени93.
Впоследствии влияние взглядов Галена на Западе было необычайным, но многие ученые опасались, как бы слабый пол не приобщился к этим знаниям и не возомнил себя равным сильному. «Женщина – самое спесивое и в высшей степени непокорное животное, – писал в XVI веке один итальянский медик. – Даже страшно подумать, во что бы она превратилась, если б узнала, что не уступает телесным совершенством мужчине и не хуже его пригодна для ношения штанов. <…> Природа, дабы обуздать постоянную охоту женщины верховодить, предусмотрительно устроила так, что при всякой мысли о своей мнимой94 неполноценности женщина становится покорной, кроткой и стыдливой…»95 Автору вторит его испанский коллега и современник, по словам которого идеи Галена необходимо держать в тайне от слабого пола, иначе женщины «еще пуще возгордятся от сознания того, что они… не только терпят тяготы, вынашивая существо в утробе своей… но и сами принимают участие в [его] зарождении»96.
Оставаясь в неведении относительно «опасного» галеновского открытия, лучшие европейские умы Средневековья уверенно отводили женскому организму пассивную, второстепенную роль в процессе зачатия. Правда, это ничуть не мешало им настаивать на исключительной порочности слабого пола. Альберт Великий тут был не одинок. Взять, к примеру, знатоков канонического (то есть церковного) права, которые с принципиальным недоверием относились к женщине, подозревая в любой похотливую кокетку. Авторитетный итальянский канонист XIII века Генрих Сузанский (Энрико ди Суза), кардинал-епископ Остии, приводит историю о священнике, который путешествовал в сопровождении двух девушек. Одна ехала на лошади впереди него, вторая сзади. Когда в конце паломничества его спросили о целомудренности его спутниц, он мог поклясться лишь относительно первой97.
«Муж, оказывай жене должное благорасположение; подобно и жена мужу», – учит апостол Павел98. Средневековые теологи однозначно трактовали это предписание в том смысле, что соитие является обязательным, если того желает один из супругов. Женщина, утверждает Остиец, непомерно сластолюбива, а долг мужа (моральный и юридический) – удовлетворять ее аппетиты. В противном случае слабое безвольное создание легко может впасть в прелюбодеяние, причем некоторые женщины до того невежественны, что даже не видят в такой распущенности никакого греха.
Жизнелюбивая Батская ткачиха из «Кентерберийских рассказов» Дж. Чосера тоже ссылается на Священное Писание:
К понятию супружеского долга церковь относилась предельно серьезно. Яркой тому иллюстрацией служит высказывание монаха-хрониста Гвиберта Ножанского, являвшегося в XII веке настоятелем аббатства Девы Марии в Ножан-су-Куси. Рассказывая об одной знатной даме, известной множеством любовных похождений, – жене графа Намюра Сибилле де Порсьен, – благочестивый автор задается вопросом: «Смогла бы она блюсти себя, если бы он [граф] выполнял свой супружеский долг так часто, как она того хотела?»100
