Гвиберт прекрасно знал, что далеко не все женщины распутны и бесчестны. У него перед глазами был пример собственной матери – женщины красивой, знатной, умной и ревностной в вере. «Едва достигнув брачного возраста», она была выдана замуж за дворянина, но до консумации союза прошло еще несколько лет: на почве обостренного благочестия юной жены, панически боявшейся греха, у мужа развилось половое бессилие. В семье поговаривали, что все дело в происках мачехи, которая навела на него порчу. Родственники молодого человека сначала пытались добиться расторжения брака, потом уговаривали его постричься в монахи (но «не для пользы его души, а с целью завладения его собственностью»). Видя тщету своих усилий, они переключились на девушку и принялись ее травить, чтобы она сама сбежала от мужа. Кроме того, богатые соседи стали осаждать ее в надежде соблазнить. «Колдовские чары» мачехи удалось преодолеть лишь после того, как по чьему-то «подлому совету» муж вступил в связь с другой женщиной и та прижила от него ребенка. С той поры препятствия для законной близости супругов были сняты, и мать Гвиберта «исполняла обязанности жены столь же покорно, как и [до того] хранила свою девственность»101.
Официальная позиция церкви заключалась в том, что сексуальные отношения в браке дозволительны лишь с целью продолжения рода. Что же до соития ради «утех» и потакания позывам плоти, то таковое признавалось грехом, хотя и не самым страшным (при условии, что пара не прибегала к противозачаточным средствам). Блаженный Августин, например, отмечает, что проступок этот весьма распространен и искупить его можно обычными богоугодными делами вроде раздачи милостыни. «Припомните доверительную беседу с теми, кто состоит или ранее состоял в браке, – говорит он. – Разве станет кто из них утверждать, что всегда вступает в плотское общение с женой исключительно из желания зачать потомство?»102 Смертный грех, по мнению Августина, не в этом, а в «неумеренной похоти»103.
Правовед начала XIII века Угуций Пизанский указывал, что половое сношение, с какой бы целью оно ни осуществлялось, неизбежно сопровождается «известным зудом и известным удовольствием… известным возбуждением», а значит, оно по определению есть грех, хотя «грех малый и простительный»104. Другие теологи выделяли в любовном акте отдельные стадии, допуская, что вступить в соитие с женой человек может ради благой цели (к «благим», помимо репродуктивных целей, относились избежание прелюбодеяния и исполнение супружеского долга). Однако нельзя поручиться, что в какой-то момент, чрезмерно распалившись, супруг не «уступит плотскому наслаждению»105 и тем самым не впадет в грех, пусть и простительный. Находились и такие схоласты, которые проводили еще более тонкую границу, различая «удовольствие, которому предаются», и «удовольствие, которое терпят»106.
Подобно позднейшим учреждениям, призванным заботиться о половой морали граждан, средневековая церковь считала своим долгом раздавать предписания относительно правильной позы в сексе. Здесь рекомендации богословов вполне совпадали с представлениями, которые бытовали тогда (да и много позже) среди широких масс: единственно приемлемой признавалась поза, которую мы сейчас называем миссионерской. Этот «канонический» вид полового акта рассматривался как естественный и подобающий, поскольку, во-первых, отражал главенствующую роль мужчины по отношению к женщине, а во-вторых, как считалось, повышал шансы на зачатие, то есть исполнение основной цели брака. Любое отклонение от «нормы» есть грех, причем смертный. На нерадивых прихожан, позволивших себе прибегнуть в спальне к «недозволенному» варианту, исповедник налагал епитимью. В период раннего Средневековья существовала целая система таких наказаний с разбивкой по категориям нарушений – будь то поза «женщина сверху», оральный секс, сношения через задний проход, прерванный половой акт или употребление противозачаточных снадобий. В зависимости от тяжести содеянного полагалось провести столько-то дней на хлебе и воде.
