Обратимся вновь к свидетельствам Жуанвиля. В 1241 году ему довелось присутствовать на празднике в Сомюре, приуроченном к посвящению в рыцари второго брата Людовика, Альфонса де Пуатье. Описание хорошо показывает, насколько уникальное положение Бланка занимала при дворе: она единственная женщина на этом сугубо мужском собрании. Пир был устроен в огромном зале, выстроенном на манер галереи цистерцианского клуатра. За столом восседали король и его брат, только что посвященный в рыцари; граф Жан де Дрё, которого посвятили в рыцари вместе с Альфонсом; граф де ла Марш; граф Бретонский; Тибо Шампанский «в атласном плаще и камзоле, подпоясанном кожаным ремнем с пряжкой, и в шляпе с золотым шитьем». Шестнадцатилетний Жуанвиль, являвшийся сенешалем графа Тибо, резал мясо для своего господина, а королю прислуживали его брат Роберт д’Артуа и граф Жан де Суассон.
За этими… баронами в качестве охраны стояли почти тридцать рыцарей… а позади этих рыцарей было великое множество воинов в одеждах с гербами графства Пуатье, нашитыми на тафту. Король был в котте из голубого атласа, в сюрко и плаще из алого бархата, подбитого горностаем… <…>…У стены галереи, где обедал король… сидели за столом еще двадцать епископов и архиепископов, а… со стороны, противоположной той, где ел король, восседала королева Бланка, его мать.
И королеве прислуживал граф Булонский [Афонсу, сын старшей сестры Бланки Урраки], ставший впоследствии королем Португалии, и добрый граф Гуго де Сен-Поль, и один немец в возрасте восемнадцати лет, о котором говорили, что он был сыном святой Елизаветы Тюрингской и что королева Бланка из благоговения целовала его в лоб, так как слыхала, что так его много раз целовала мать.
За пределами клуатра, с другой его стороны, располагались кухни, кладовые для хранения бутылей, хлеба, продуктов; отсюда подносили королю и королеве мясо, вино и хлеб. А в прочих крыльях его и во внутреннем садике обедали рыцари в столь великом множестве, что я не смог их сосчитать…Утверждали, что там собралось добрых три тысячи рыцарей190.
Бланка оставалась самой настоящей королевой, пусть и вдовствующей. Она всюду сопровождала венценосного сына, Людовик ничего не делал без ее участия, и королевские агенты по-прежнему докладывали обо всем напрямую ей. Когда в 1242 году Гуго де ла Марш при посредничестве своей жены Изабеллы Ангулемской, вдовы Иоанна Безземельного, создал коалицию против короля и задумал организовать блокаду Ла-Рошели, то именно один из таких агентов раскрыл заговор и сообщил о нем в донесении на имя королевы-матери.
Наряду с баронами Пуату и другими французскими союзниками к заговору Гуго примкнул сын Изабеллы от первого брака – Генрих III. Английский король опять высадился во Франции и объявил войну Людовику. В последовавшем затем крупном сражении при Тайбуре, к югу от Ла-Рошели, англичане были разгромлены. Жаждавшая мести Изабелла (которую, по едкому замечанию Матвея Парижского, «следует называть скорее Иезавелью нечестивой, а не Изабеллой»)191 якобы подговорила слуг отравить Людовика и его братьев, но ее план разоблачили, слуг повесили, а Гуго с Изабеллой покорились королю и на коленях молили его о прощении.
Как подчеркивает Жуанвиль, при финансировании этой военной кампании, как и многих других, Людовик, «дабы не вызывать жалоб, не просил и не принимал никакой помощи ни от своих баронов, ни от рыцарей, ни от вассалов, ни от добрых городов. И это неудивительно, ибо так он поступал по совету своей доброй матери, которая была рядом и наставляла его…»192
