Прочитав письмо, Ковиньяк изумился, почувствовав, что на сердце у него тяжело, а на глазах — слезы.
С минуту он просидел безмолвно и неподвижно, как бы не веря тому, что прочитал. Потом вдруг воскликнул:
— Стало быть, правда, что на свете есть люди сердца, великодушные из одного удовольствия быть великодушными! Что ж, черт возьми! Они увидят, что и я могу быть благородным, когда нужно!
Между тем он подъехал уже к городским воротам и отдал письмо Барраба со следующим коротким наставлением:
— Что бы тебе ни говорили, отвечай только: «От короля!», а письмо отдай непременно самой принцессе.
Барраба отправился ко дворцу, занимаемому принцессой, а Ковиньяк — к замку Тромпет.
Барраба не встретил препятствий; улицы были пусты, город казался мертвым, все жители бросились на эспланаду. У ворот дворца часовые хотели остановить его, но, как приказал ему Ковиньяк, он взмахнул письмом и громко закричал:
— От короля!.. От короля!
Часовые приняли его за придворного курьера и подняли свои алебарды.
Во дворец Барраба въехал так же, как в город.
Уже не в первый раз, как известно, достойный лейтенант метра Ковиньяка имел честь являться к принцессе Конде. Он спрыгнул с лошади и, зная дорогу, поспешно взбежал по лестнице, пробился сквозь испуганных лакеев до внутренних апартаментов; тут он остановился, потому что увидел принцессу и перед нею другую даму на коленях.
— О ваше высочество! Сжальтесь, во имя Неба! — говорила она.
— Клер, — отвечала принцесса, — оставь меня, будь рассудительна, вспомни, что мы отказались быть женщинами, как отказались от женского платья: мы помощники принца и должны покоряться только политическому расчету.
— Ах, ваше высочество! — вскричала Клер. — Для меня нет уже политических партий, нет политических расчетов, нет никаких мнений; у меня только он один в целом мире, и этот мир он должен покинуть. Когда это случится, мне останется только смерть!..
— Клер, дитя мое, я уж сказала тебе, что невозможно исполнить твою просьбу, — отвечала принцесса. — Они убили у нас Ришона, если мы не отплатим им тем же — мы обесчещены.
— О ваше высочество! Какое бесчестье в помиловании? Какое бесчестье в том, чтобы пользоваться привилегией, предоставленной владыке небесному и владыкам земным? Одно слово, ваше высочество! Он ждет, несчастный!
— Но ты с ума сошла, Клер. Я говорю тебе, что это невозможно.
— Но я сказала ему, что он спасен; показала ему акт о помиловании, подписанный вашей рукой; уверила его, что вернусь с подтверждением этой милости.
— Я помиловала с условием, что другой заплатит за него; почему упустили того?
— Каноль не виноват в этом бегстве, клянусь вам. Притом же тот еще не спасся, может быть, его найдут.
«Как бы не так!» — подумал Барраба, вошедший именно в эту минуту.
— Ваше высочество, его уведут… Ваше высочество, время бежит… Им надоест ждать!
— Ты права, Клер, — сказала принцесса. — Я приказала все кончить к одиннадцати часам; вот бьет одиннадцать, стало быть, все кончено.
Виконтесса вскрикнула и приподнялась; вставая, она встретилась лицом к лицу с Барраба.
— Кто вы? Что вам нужно? — вскричала она. — Уж не пришли ли вы известить о его смерти?
— Нет, сударыня, — отвечал Барраба, принимая самый приветливый вид. — Напротив, я хочу спасти его.
— Как? — вскричала виконтесса. — Говорите скорее!
