Вовка же Калугин, что был старше её, ему было в осеннем призыве в армию идти, лишь довольно посматривал на неё, и вдруг, удивляясь самому себе, сделал предложение.
– Жанна, если хочешь, мы можем пожениться перед армией. Ты ж знаешь, я тебя люблю. Ну, не плачь. Хочешь, поедем сейчас к тебе домой, а потом ко мне и объявим о нашем решении?
– Нет, – Жанна решительно покачала головой, представив свою, разъярённую этой новостью, мать или калугинского отца, из старых большевиков, он тоже, как и её отец, раньше в Органах служил, а нынче был персональным пенсионером союзного значения.
– Нет, – ещё раз повторила она, – мы никому ничего не скажем, э т о будет только нашей тайной.
Внутренне содрогаясь перед ужасной возможностью забеременеть, они с Вовкой, занимались этим почти ежедневно, помногу часов кряду, до самого его ухода в армию. Жанна входила во вкус.
Проводы были шумными и невесёлыми. Выпивши, бывший сотрудник Органов кричал: «Мы (было непонятно, о ком это он ещё кроме себя говорит) виноваты в смерти Павлика Морозова. Мы не уберегли мальчика, а ведь это был наш долг!»
С сыном, на следующий день, у военкомата он попрощался сухо. Зато Жанна отрыдала своё, как законная, то ли жена, то ли невеста. Она и сама толком-то не знала, чего так плачет, ведь Вовка ей малость и поднадоел своей ласковостью, да слюнявостью, как заладит: «люблю, люблю…»
В армию письма она писала исправно, да встречалась и «любовью занималась» с другими ребятами. Но всё что-то не те попадались. Со всеми с ними было как-то одинаково, механически, словно все они близнецами были. Она не знала, кого или чего хочет, знала только – необычного, захватывающего, всепоглощающего.
Она себе и не представляла, каким зазывающим, ищущим, жадно страстным стал её взор. Даже Клавдия Сергеевна поняла, что дочке её пора пришла, да некогда ей было об этом задумываться за приготовлениями к свадьбе сына, а рождение внука, Серёжки, будто и вовсе преобразили «железную» Клавдию.
Оставшаяся как бы без присмотра, Жанна наконец нашла того, кого искала. Она познакомилась с ним случайно, на одном из вечеров интернациональной дружбы. Высокий, совершенно чёрный, с танцующей походкой, и всеми африканскими чертами: толстогубый и приплюснутоносый малиец.
Мамаду стал первым из её негритянских любовников. С ним было л е г к о. И таким же, непрерывно танцующим, влекомым одному ему слышными ритмами, он оставался и в любви, когда вёл её за собою в любовном танце. С ним, под его руками, со звенящими серебряными цепочками-браслетами, она познала своё тело, ей открылись ранее неведомые тайны, обитавшие внутри него, желания и устремления. И, если в последний год поглощённая сексуальными открытиями она продолжала так же панически бояться матери, то нынче в любовном дуэте с Мамаду исчез страх…
Но вскоре Мамаду закончил подготовительный факультет в университете, и его направили в другой город, в институт. На перроне горько рыдала Жанна над обретённым, и тут же теряемым суженым.
Но, как оказалось, в Харьковских вузах и на подготовительном отделении университета учились, кроме Мамаду, много негров, которые тоже, как и Жанна, жаждали любви.
Жанна поступила на факультет иностранных языков университета, на французское отделение. Поэтому ей ещё легче было контачить с выходцами из бывших французских колоний. Но почему-то особенно много дружков у неё оказалось из бывшего Руанда-Урунди, потом королевства Бурунди, крохотного, пятнышком на карте, государства.
Даниэль и Эммануэль, Венеран и Поль, все они были оттуда, и все они, поочерёдно, были её любовниками. Но она вновь, как и до уроженца Мали Мамаду, искала его, своего. И он появился, и имя ему было – Этьен, друг её дружка, на тот момент, Венерана.
К тому времени Жаннины похождения с неграми не были для Клавдии Сергеевны секретом, но какие бы действия мать не предпринимала, всё было безуспешным. Жанна и не подумала отказываться сначала от «них», а позже от Этьена.
Клавдия Сергеевна не только устраивала скандалы и угрожала, она попробовала и запугивать дочь (через первый отдел университета), и старалась действовать не только «кнутом», но и «пряником» – покупала в «Берёзке» для Жанны различное дорогостоящее шмотьё, меха, обувь, косметику, парфюмы, и, напрасно, ничего не получалось!
Этьен оказался для Жанны всем – заменой погибшему отцу; внимательным и заботливым другом; великолепнейшим любовником (давшим фору всем-всем!) Она полюбила его, не только прекрасно сложенное, грациозное, гибкое, как у балеруна или акробата, чёрное тело его, но и лицо с тонкими, практически европейскими чертами, и удлинённые пальцы, и голос его тихий, и осторожность повадки, и утончённость манер. Всё в нём для неё было милым, родным, ничего не вызывало раздражения, отвращения, чувства чуждости или чужества… Она сама хотела быть им, перевоплотиться в него, существовать внутри него или под кожей его, самой иметь такой же цвет кожи; в конце концов, слиться с ним воедино и навсегда.
В Этьеновой гибкости пробивалась бережность, и Жанна любила засыпать в его объятиях.
