Часто меня расчерчивал радиологический ассистент, прозванный мною «Рыжим» из-за потрясающе-огненной масти, не только шевелюры, но и ресниц, бровей и золотистыми веснушками по коже.
Но вот, все уходили, и я оставалась одна, не шевелящаяся, пока луч «испепелял» остатки зла, во мне угнездившегося.
Потом, в отдельной раздевалке я припудривала будто «загорелую» грудь ромашковой пудрой-присыпкой, а когда уж лучевой ожог стал видимым, то распыляла по нему аэрозольное противоожоговое средство.
Когда сеансы лучевой терапии закончились, то я даже чуточку сожалела о том, что мне не нужно больше ездить в госпиталь св. Марии, и слышать, как «Рыжий» вызывает меня, привычно-неправильно коверкая мою фамилию, скучала по фрау Шили с её бравым: «Яволь!», по матери и дочери Кауфманн, по другим больным, не утратившим своего «немецкого равновесия».
В общежитии я уже не была в роли то ли прокажённой, то ли неприкасаемой, уже не только я одна была онкобольной. Была, наверное, эта хворь болезнью адаптации, и не я одна «сбежала в неё».
Множество разных болячек стало одолевать меня. Не успевала я кочевать из больницы в больницу…
Уже через пару месяцев после облучения везла меня «неотложка» снова в больницу.
Я была в забытьи и лежала под капельницами, не зная не только где я, что со мной, но даже и кто я? Это было тяжелейшее воспаление лёгких, чуть было не спровадившее меня на тот свет.
Жизнь моя оказалась поделенной на кварталы – четыре раза в году «контрольные осмотры», маммография, радиоизотопное исследование костей, УЗИ внутренних органов и множество различных анализов и исследований…
Время между осмотрами как увольнительная от онколога, гинеколога, эндокринолога, окулиста, невропатолога…
А через год вновь хирургия, здесь сделали технически несложную, но «кровавую» операцию – удаление матки, труб и яичников, короче, всего женского.
Как-то, во время очередного «контроля» на мой вопрос, в какие же органы возможны метастазы при моей форме рака, мой эксцентричный доктор рассказал, показывая, как и многие немцы на себе: в первую очередь, поднял он вверх указательный палец – в лёгкие, затем в кости (я содрогнулась: ведь и рак костей и метастазы в них считаются, чуть ли не самыми «болевыми»!), в печень, в мозг – и он похлопал себя по блестящей лысине.
Может быть, кому-нибудь и покажется странным, но мне было хорошо в немецких больницах. В них до тебя всем есть дело, всему персоналу – от уборщицы до заведующего отделением, до консультирующего профессора. Раз ты болен – значит ты – PERSONA GRATA!
Я полюбила больницы с их персоналом и больными, самыми разными людьми. Потому вероятно, что всюду, особенно в учреждениях (амтах) я ощущаю свою профессиональную, социальную, языковую, человеческую ничтожность, униженность, зависимость… Только в больнице на всей территории Германии я – ч е л о в е к!
Так я и живу, с бесчувственной правой рукой, от плеча до локтя; с болью по всей левой руке, ещё и в сердце отдающей (это уже чистая неврология, синдром сложно произносимый, током проверенный); с нарушенной чувствительностью в нижней части живота, послеоперационной; с «тяжёлой» прооперированной грудью, видимо лимфа скопилась в ней, и чудится, что это и не грудь вовсе, а «каменная глыба»; воспалены глаза; из-за фарингита болит горло и пропадает голос; ноги, как принято называть в немецкой медицине – «диабетические»… Тошно перечислять почти два десятка болезней. Да ещё так называемая «депрессия эмиграции»! Вот это уж совсем и неверно, скорее это депрессия от жизни, всей злосчастной, неудавшейся жизни!..
Но я живу, а значит, дышу, а значит, надеюсь?! На что???
Живу я по-прежнему в общежитии, где давным-давно сменилось девять или десять поколений жильцов. Про меня же, как про Фирса чеховского, забыли…
Однако, когда, летним, ещё прохладным утром иду я к трамваю, а над высокой травой в тишине жужжат пчёлы, шмели, разная мошкара, я иногда думаю: «До чего же прекрасен Божий мир, и до чего же здорово, несмотря ни на что, жить в нём! Даже такой как я!»
