– Ох, Лида, ты ж себе в полной мере не представляешь, что такое завод! Я как проработал там десятилетия, как пил после работы каждый день, уж не понимая ничегошеньки, как себя «потерял», и уж не помнил, ни «кто я», ни «где я», только зелёненьких человечков, не человечков, а чёртиков видел. Меня ж в больницу сюда и привезли, думали, что «белка»…
– Что, что? – не поняла Лида.
– Да, «белая горячка», пояснил мужчина, – я ж тоже бы так считал, да здесь я и з а д у м а л с я и вот, по сей день думаю. И вот, что тебе, мила девица, скажу. Эта, как ты считаешь психушка – просто р а й, по сравнению с заводом. Однозначно прекрасное место, – впадая в привычную задумчивость, сказал на прощанье Виктор Павлович.
К тому ж, оказалось, что в психушке особенно много творческих людей проживало, с некоторыми Лидочка свела и близкое знакомство, особенно с поэтами и художниками. Она стала собирать их рисунки и эскизы, записывать стихотворения, безыскусные, но искренние. А одно понравилось ей настолько, что она своей актёрской памятью быстро его запомнила и часто позже читала своим знакомым:
Многое в психушке увидала Лида воочию: как санитары били больного попрошайку, как «фиксировали» по неписаным законам отделения, как пользовался этот же персонал своей, пожалуй, безграничной властью, над больными…
Попрошайка Андрейка, он сам себя так называл, никогда не был сытым. Ему, крепкому парню не хватало скудного больничного рациона. Да к тому же был он одиноким, родители где-то на Урале жили, никто к нему и не ходил. Вот он и пользовался любым приходом родственников, к кому бы то ни было из больных, чтоб выпросить у них. А просил-то он всего-навсего – х л е б а! И за это его младший медперсонал бил нещадно, иногда казалось, что смертным боем…
Лида бывало ему говорила: «Андрейка, пожалуйста, не просите, Бога ради! Они ж вас ненароком и убить могут!»
– Да как же не просить-то, я ж голодный!
– Хотите, я вам свой хлеб отдавать буду, и мама моя вам приносит же буханку.
– Да мало мне, пойми.
– Я-то понимаю, так они ж бьются, больно должно быть бьются?
– Больно, оно-то и вправду больно, да с болью я свыкся, а вот к голоду, видно, вовеки не привыкнуть.
«Чувство голода получается делает человека не столь восприимчивым к боли? Это удивительно!» – делала свои «открытия» в этой жуткой «школе жизни» Лида.
Всё когда-нибудь заканчивается, вот и Лидин срок в психушке подошёл к концу.
И снова вернулась она в «свой» мир, который показался ей уже и не таким «своим». Она и сама изумлялась своему новому «видению» буквально всего и всех. ТЮЗ, в котором она служила, был по-прежнему наполнен какой-то разноголосицей, что представлялась ей сейчас подобным птичьему щебетанию: обо всём и ни о чём. Если кто-либо кого-либо о чём-либо спрашивал, то не только не ожидался ответ, а ждать его было просто неуместностью, несуразицей, нелепицей, «плохим тоном», наконец… Сплетни-слухи, злорадство, откровенная злость, враньё… всё то, что не замечалось ею ранее, вдруг облепило её со всех сторон, и иногда чудилось, что задохнётся она от всего от этого, но… она сама же себе и объяснила, что это у неё с непривычки, что слишком долго пробыла она в психбольнице, где было всё повзаправдашнему, где больным нечего было друг перед другом притворяться или играть какие-то «роли», потому что всем психбольным, как и детям, была открыта п р а в д а! И для себя Лида решила, что не будет обижаться или дуться на коллег и знакомых, ни сердиться на маму, а воспринимать всех такими, какие они есть.
«Ведь и Марк Аврелий говорил: “как ты не бейся, человек всегда будет делать одно и то же”», – думала она и улыбалась собственной умудрённости.
И всё в Лидином существовании стало благополучно складываться. Разменяли они свою квартиру на две однокомнатных, неподалёку друг от друга. Как шутила мама: «И замужем, и дома!»
