Маленькие блестящие глазки миссис Тачит, такие всегда выразительные, на этот раз лишь выдержали взгляд, никак на него не ответив.
– Ну, а к Ральфу ты прислушалась бы?
– Если бы он ополчился на мистера Озмонда, – нет.
– Ральф не ополчается на людей, ты прекрасно это знаешь. Ты очень ему дорога.
– Знаю, – сказала Изабелла, – и сейчас смогу оценить его отношение ко мне в полной мере. Ральф знает, если я что-то делаю, значит у меня есть на то причины.
– Он никак не думал, что ты проделаешь такую штуку. Я говорила ему, что ты на это способна, а он спорил со мной и доказывал обратное.
– Он спорил из духа противоречия, – сказала Изабелла с улыбкой. – Его вы не обвиняете в том, что он обманул вас, почему же обвиняете мадам Мерль?
– Он никогда не обещал, что этого не допустит.
– Как я рада! – весело воскликнула Изабелла. – Мне очень хотелось бы, – тут же добавила она, – чтобы, когда он приедет, вы сразу ему сказали о моей помолвке.
– Можешь в этом не сомневаться, – ответила миссис Тачит. – Ты о ней больше не услышишь от меня ни слова, но предупреждаю, с другими я молчать ие намерена.
– Как вам угодно. Я только хотела сказать, что, пожалуй, лучше, если объявление о моей помолвке будет исходить не от меня, а от вас.
– Полностью с тобой согласна. Так будет куда приличнее!
После чего тетушка и племянница отправились завтракать, и миссис Тачит, верная своему обещанию, ни разу не упомянула Гилберта Озмонда. Несколько минут помолчав, она спросила Изабеллу, кто посетил ее за час до завтрака.
– Мой старый друг – американский джентльмен, – ответила, слегка покраснев, Изабелла.
– Ну, что он американский джентльмен, это очевидно. Кому еще придет в голову являться с визитом в десять часов утра.
– Не в десять, а в половине одиннадцатого, к тому же он очень спешил, он сегодня вечером уезжает.
– Почему он не нанес тебе визит вчера, в приличное время?
– Он только вчера приехал.
– И проведет во Флоренции всего сутки? – воскликнула миссис Тачит. – Вот уж истинный американский джентльмен.
– Вы правы, истинный, – сказала Изабелла, вопреки всякой логике восхищаясь в душе тем, на что он ради нее оказался способен.
