Муж даже головы не поднял от своих бумаг.
Она вошла в кухню и обнаружила, что Аня сидит за столом, доделывает гречку. Дочь посмотрела тяжелым взглядом, Надежда Георгиевна отвела глаза, но села напротив и занялась крупой, перебирая ее нарочно ловко и быстро. Пусть Аня видит!
– Мам, извини меня.
– За что?
– Мне просто очень нужна эта кассета. Вопрос жизни и смерти.
– Как это возможно, Аня? Ты посмотри сама, до чего тебя довело увлечение этим ужасным роком! Ты утаиваешь деньги, оскорбляешь мать, что дальше?
– Да почему рок ужасный?
– Потому что люди, которые любят классическую музыку или даже нормальную эстраду, не совершают аморальные поступки и не скатываются на дно ради своих любимых песен. Мне говорили, что проводились научные исследования, которые выяснили, что в роке сам музыкальный строй пагубно воздействует на психику человека, лишает его воли и, по сути, превращает в дикаря.
– Кто это тебе говорил?
– Умные и авторитетные люди.
Надежда Георгиевна не стала признаваться, что это рассказал Павел Дмитриевич, когда она пила у него чай, зная, что Аня примет в штыки любую информацию из уст Шевелева. Не стала говорить, что он показал ей на видеомагнитофоне кусочек фильма, где был заснят рок-концерт, в частности, поведение так называемых фанатов. Кадры эти подействовали на Надежду Георгиевну удручающе. Молодые ребята, одетые самым неподобающим образом, в татуировках, с какими-то ужасными украшениями, мерно двигались в такт музыке, глядя перед собой совершенно бессмысленными глазами, будто первобытные люди, зачарованные шаманским бубном. Нет, никак нельзя допустить, чтобы подобное безобразие укоренилось у нас!
– Успокойся, мне кассета нужна не для музыки. Надо Мийку записать.
– То есть?
– У меня есть его запись, но наша пленка сыплется, поэтому надо продублировать на импортной, вот и все.
Надежда Георгиевна встала и взяла десять рублей из коробки, где держала деньги на хозяйство.
– Вот, возьми, – Надежда Георгиевна протянула дочери розовую бумажку, – купи еще одну кассету и запиши Мийку.
– В смысле?
– Пусть будет два запасных экземпляра. Один оставишь у себя, а другой отдай мне на хранение. Мало ли что…
– Тебе нельзя слушать его записи! – отрезала дочь.
– Хорошо. Отдай мне в запечатанном конверте, и я его спрячу в своем рабочем сейфе. Просто если к нам вдруг залезут воры, импортные кассеты они точно украдут.
Темные и тяжелые тучи, которые натянуло на город вчера вечером, за ночь просыпались снегом, и наступил удивительно ясный день. Солнце сияло в пронзительно-голубом небе, щедрыми пригоршнями рассыпая повсюду зайчиков, и припекало совсем по-весеннему. Снег лежал чистый и белый, и деревья в академическом скверике, украсившиеся за ночь пышными белыми эполетами, отбрасывали необыкновенно четкие лиловые тени.
Выйдя из машины, Наташа потянулась, полюбовалась на голубей, деловито склевывающих рассыпанное кем-то пшено, и вдруг подумала, что на работу не пойдет. Официально ей там делать нечего, и, нужно быть честной самой с собой, она приперлась сюда ради Глущенко, а не для того, чтобы оттачивать мастерство, помогая дежурным хирургам.
Альберт Владимирович всегда приходит на службу в выходные, только если они вдруг увидятся сегодня, нарушится хрупкое хорошее что-то, возникшее между ними после его телефонного звонка.
Вдруг Глущенко жалеет о своем дружеском жесте, и если так, то не преминет сообщить ей об этом, а день сегодня слишком уж хорош, такой ясный, как не бывало. Жаль будет страдать в такой день.
Наташа подошла к садовой скамейке. Сиденье за зиму покрылось толстой ледяной подушкой, Наташа сняла снег со спинки и уселась на нее. Немножко некультурно, ну да ладно. Она закурила, поглядывая на дверь клиники, вдруг Глущенко уже закончил свои дела и собрался домой? Вместо Альберта Владимировича на крыльце появился Ярыгин. Наташа затаилась, но Саша оказался зорким и устремился к ней.
– Глущ заставил на работу тащиться, – сказал он, поздоровавшись, – а я вообще-то хотел с семьей побыть.
Наташа кивнула, попытавшись изобразить максимальное сочувствие.
– Конечно, он один как сыч, ни бабы, ни детей, только вкалывать и остается, – продолжал Ярыгин, очень ловко стрельнув у Наташи сигаретку, – а нормальный человек не будет себя без остатка посвящать больным, правда же?
– Ну да…
– Вот именно! Почему я должен бросать свою семью в законный выходной ради не пойми кого? Глущ вообще очень странный.
Наташа пожала плечами.
– Да точно тебе говорю! Разве это нормально, когда мужику за тридцать, а он один? Даже подруги нету.
– Может, есть.
– Да не, мы бы знали.
Через минуту Сашенька оказался на пассажирском сиденье, и Наташа везла его домой. Как она согласилась поработать его личным шофером, непонятно, но есть такое – оказанная раз любезность вдруг превращается в твой долг. Не подвезла бы она его после обморока, сейчас бы не залез к ней в машину, как к себе домой.
– И с каждым днем все хуже, – разливался Ярыгин, – вообще бешеный стал, все ему не нравится.
– Так ты работай так, чтобы нравилось.
