После этого Аня наконец вселилась. Надежда Георгиевна вдруг вспомнила, как дочь, развешивая свои платья в бабушкином шкафу, обернулась к ней и тихо сказала: «Когда мне это было нужно ради Мийки, ты не захотела, а для Яши – пожалуйста». Но Надежда Георгиевна была так рада, что все утрясла, что не обратила на дочкины слова внимания, а теперь вот всплыло в памяти…
Когда Мийка подарил Ане магнитофон, Яша пытался его обобществить. Сказал, что единоличное владение магнитофоном для девочки – это слишком жирно, Аня ожидаемо ответила, что не так жирно, как отдельная комната, а если Яша такой взрослый, что должен жить один, пусть сам себе заработает на «мафон».
Надежда Георгиевна увещевала дочь, говорила, что жадность к вещам почти такое же плохое чувство, как жадность к деньгам, но безуспешно. Что ж, тут она ничего не могла сделать, подарок есть подарок. Волю дарителя приходится уважать. Яша смирился, но обиду затаил, и вот вышел случай отомстить сестре. Заложил девчонку матери и скрылся в своей комнате с чувством выполненного долга, ай да молодец.
А диван-то какой продавленный, господи! Ребенок спит, как в гамаке, и молчит, не жалуется. Знает, что бабушка ни за что не позволит выкинуть сей раритет, потому что на нем изволил спать ее любимый супруг.
– Аня, скажи, что такую за музыку ты хочешь записать, что ради этого не остановишься сдать родную мать в милицию?
– Не передергивай, – дочь покрепче уцепилась в дверном проеме, – я сдам тебя не ради музыки, а если ты применишь насилие. Ты же знаешь, что за побои предусмотрена уголовная ответственность, независимо от того, кого ты избиваешь, родную дочь или постороннего человека.
– Аня, я тебя пока пальцем не тронула!
– Ну так я и в милицию пока не заявила, – фыркнула дочь, – отдавай кассету, и разошлись.
– Как ты разговариваешь! Я тебе подружка, что ли?
Аня засмеялась:
– Что нет, то нет.
Надежда Георгиевна вдруг почувствовала себя будто стоящей на краю пропасти. Будто ее уже толкнули, и она всеми силами пытается удержать равновесие и не свалиться, хотя понятно, что ничего не получится. Анька выросла и ненавидит мать, теперь до нее никак не достучаться. Ей больше не нужна материнская любовь, и она не станет стараться, чтобы заслужить ее, как раньше. Не станет просить прощения, даже если поймет, что виновата.
– Подавись своей кассетой, дрянь неблагодарная!
Надежда Георгиевна отшвырнула коробочку на диван, Аня посторонилась, и она вышла из комнаты.
На глаза наворачивались слезы, она понимала, что сейчас разрыдается самым банальным образом, но спрятаться было негде. Надежда Георгиевна надела сапожки, накинула шубу прямо на домашний халат, благо подол не выглядывал, схватила первый попавшийся беретик и выскочила на улицу. Слезы текли ручьем, к счастью, в кармане обнаружился носовой платок и рубль мелочью. В киоске «Союзпечати» Надежда Георгиевна купила сигареты со спичками и через арку прошла в темный и пустой двор-колодец, в котором почти всегда было пусто.
«Вот так и становятся жертвами маньяка, – подумала она, глубоко затянувшись и кашлянув от непривычно крепкого табака, – девочка, наверное, вышла от тетки в полной истерике, пингвин только хуже ей душу разбередил, и помчалась скорее курить. Как раненый зверек, забилась в укромное местечко и чувствовала себя в безопасности, раз никто не видит… Эта наглая Наташка удивлялась, почему все жертвы в расстегнутых пальто. Ничего особенного, когда плачешь, тебе жарко, я бы тоже расстегнулась, если бы под шубой был не халат. Схоронилась в темном углу, ничего не видишь вокруг, полностью сосредоточилась на своем горе – идеальная жертва».
Надежда Георгиевна снова затянулась. Упустила дочь, теперь это уже ясно. Девчонка готова растоптать мать, лишь бы настоять на своем, что может быть хуже и оскорбительнее?
И теперь никак не исправишь, рычагов воздействия больше нет. Вот если бы муж подключился к воспитанию – другое дело, но он предпочитает роль добренького папочки.
Тут Надежда Георгиевна вдруг подумала, что добренький папочка мог бы и вступиться за дочь, но он никогда этого не делал. Когда жена говорила ему, что кто-то из детей провинился и надо перестать с ним разговаривать, пока не попросит прощения, муж покорно включался в бойкот. Яша тоже, а вот Анька – нет. Сама ругалась с братом до изнеможения, но в его ссорах с родителями никогда не принимала сторону мамы с папой.
Ну сын – ладно, а вот отец почему не защищал свою любимицу? Почему никогда не вникал, кто прав, кто виноват, а слепо доверял жене?
Она прикурила новую сигарету. Нет, хорошо, конечно, что муж ей доверяет, но другой раз мог бы и заступиться. Бабушка же заступается, хоть старая и больная, и делает это исключительно назло невестке. В бойкот включается, чтобы не подрывать авторитет матери, спасибо ей за это, но такие дискуссии устраивает, по сравнению с которыми заседание суда – детская шалость.
Ноги промокли, и Надежда Георгиевна вернулась домой. От двух сигарет немножко поташнивало и кружилась голова. Никто не вышел ей навстречу, не помог снять шубу и не спросил, зачем она уходила.
