Храм Софии Константинопольской во многом был похож на храм Софии Киевской. То же уходящее ввысь и расходящееся во все стороны, кажущееся бесконечным пространство, далекий свет, льющийся из узких окон под самым куполом, приглушенное мерцание мозаик, украшающих стены. Но, в отличие от Киева, здесь было больше тяжеловесной пышности, ярких красок и золота. На одной из мозаик рядом с величественной фигурой Христа Вседержителя на золотом фоне были изображены застывшие в торжественных позах император и императрица в золотых одеждах. На голове у императрицы был золотой венец, очень похожий на тот, который только что был возложен на голову Доброди. Добродея прочла надпись по-гречески – императрицу звали Зоей, так же как и ее теперь. И киевская княжна со страхом подумала, что ей потребуется немалая твердость духа, чтобы не потерять себя, не раствориться в этой чужой, торжественной и блестящей жизни.
После венчания во дворце в честь Зои-Добродеи был устроен роскошный пир для знати, а по всему городу – угощение и увеселения для народа.
Дни пошли за днями. Зоя-Добродея постепенно привыкала к новому окружению. Знание греческого языка позволило ей без труда общаться со всеми, с кем ей хотелось, и вскоре у нее появилась близкая подруга – Ирина, жена Андроника, младшего брата ее мужа.
Ирина была прекрасно образованна, интересовалась историей и литературой, во дворце вокруг нее сложился кружок ученых и поэтов.
Среди поэтов особенно выделялся своим талантом и вздорным характером один, по имени Федор Продром. В стихах и в прозе он постоянно жаловался на все и на всех – на свою бедность, на козни завистников, на злую жену, искал себе сильных покровителей, сочиняя в их честь хвалебные вирши, просил у них денег и, хотя был еще достаточно молод, потребовал от Ирины обещания, что, когда он состарится, она определит его в хорошую богадельню. При этом стихи его были действительно хороши, причем он был первым среди поэтов, кто наряду с принятым тогда в поэзии высоким слогом начал использовать живой, разговорный язык, воспроизводя с его помощью колоритные сценки из обычной жизни.
Однажды он явился во дворец с подвязанной щекой, и когда дамы спросили, что с ним произошло, прочел трагикомическое стихотворение под названием «Палач или врач», о своем посещении зубного врача. Все посмеялись и заговорили о медицине и о том, что среди врачей встречается немало шарлатанов, которые ничему не учились, но выдают себя за ученых-лекарей. И тут Добродея обмолвилась, что уже давно записывает рецепты снадобий и способы лечения различных болезней.
Ирина одобрительно сказала:
– Ты делаешь нужное дело. Подобные записи могут быть полезными для врачей.
Добродея задумалась. До сих пор она собирала рецепты лишь для удовлетворения своего собственного любопытства, но теперь подумала, что ее труд и впрямь может принести пользу.
С новым рвением начала она пополнять свои записи, делая выписки из книг по медицине, которые нашла в императорской библиотеке, расспрашивая знающих людей – как ученых-врачей, так и лекарей-самоучек. Через некоторое время она собрала свои разрозненные записи, разложила их по порядку и обнаружила, что больше всего среди них средств для наружного применения. Поэтому она решила назвать свой трактат «Алимма», что по-гречески означает «Мази».
Император Иоанн из четверых своих сыновей больше всего любил младшего – Мануила и не скрывал, что хотел бы видеть своим соправителем и наследником его, а не Алексея. Супруг Зои-Добродеи уже давно вызывал неудовольствие отца тем, что часто хворал и не отличался силой характера, подобающей правителю.
Однажды, когда все императорское семейство собралось за обедом, Иоанн сказал жене:
– Нынче мне приснился сон. Будто сын наш Алексей едет верхом на льве, но с трудом удерживается на его спине, ухватив царственного зверя за уши. Что может означать этот сон?
– Не знаю, государь, – ответила императрица.
– Я думаю, – продолжал император, – это означает, что Алексею не суждено взойти на престол после моей смерти.
Алексей, побледнев от обиды, опустил голову и промолчал.
Раздражение старого императора вызывало еще и то, что в семье старшего сына никак не рождался наследник. Со времени его женитьбы прошло уже несколько лет, а Зоя-Добродея никак не беременела. Придворные шептались, что она неплодна, и Добродея уже начала отчаиваться, но вдруг почувствовала себя в тягости.
Счастливая, погрузилась она в новые для себя ощущения. Все месяцы ожидания ребенка Добродея внимательно наблюдала за своим состоянием, неукоснительно следовала указаниям приставленных к ней врачей и повивальных бабок, не забывая пополнять свой трактат проверенными на собственном опыте советами для беременных женщин.
Наконец долгожданный ребенок родился, но, к разочарованию императора, оказался девочкой.
Добродея горячо полюбила свою маленькую дочку, которую назвали Марией. Император же еще более явно стал выказывать свое предпочтение Мануилу.
