Синтия была очень красива и так хорошо об этом знала, что давно перестала придавать значение этому факту; казалось, никто еще, обладая такой красотой, не осознавал ее столь мало. Молли постоянно наблюдала, как она движется по комнате свободным, величавым шагом вольного лесного зверя, словно под беспрерывно длящийся музыкальный звук. Платье ее – хотя теперь, в соответствии с нашими нынешними представлениями, оно считалось бы безобразным и уродующим – отвечало ее цвету лица и фигуре, а диктуемый модой фасон его был введен в должные границы ее превосходным вкусом. Оно было совсем недорогое, и перемен у нее было очень немного. Миссис Гибсон заявила, что она шокирована, обнаружив, что у Синтии всего четыре платья, тогда как она могла бы обзавестись гораздо большим количеством и привезти столько полезных французских выкроек, если бы только терпеливо дождалась материнского ответа на присланное ею письмо, в котором объявляла о своем возвращении с оказией, найденной для нее мадам Лефевр. Все эти речи Молли считала обидными для Синтии: они, как ей казалось, означали, что удовольствие увидеться с дочерью на две недели раньше после ее двухлетнего отсутствия было для матери меньше, чем то, которое она получила бы от пачки бумажных выкроек. Но Синтия, по всей видимости, не обращала никакого внимания на частые повторения этих мелких изъявлений неудовольствия. Надо заметить, она принимала многое из сказанного матерью с такого рода полным безразличием, что миссис Гибсон ее несколько побаивалась и бывала гораздо разговорчивее с Молли, чем со своей собственной дочерью. Что касается платья, однако, Синтия очень скоро показала, что она – дочь своей матери в том, что способна делать своими ловкими и легкими руками. Она была превосходной мастерицей и в отличие от Молли, которая хорошо справлялась с простым шитьем, но не имела никакого представления о шитье платьев или изготовлении шляп, могла повторить фасоны, лишь мельком увиденные на улице в Булони, несколькими красивыми и быстрыми движениями рук складывая и скручивая ленты и кисею, которыми снабжала ее мать. Таким образом, она подновила весь гардероб миссис Гибсон, делая это в какой-то пренебрежительной манере, причина которой была Молли не вполне понятна.
День за днем течение этих мелких, незначительных событий прерывалось новостями, которые привозил доктор Гибсон о приближающейся смерти миссис Хэмли. Молли – очень часто сидя рядом с Синтией в окружении лент, проволоки и вуали – слушала эти бюллетени как звон похоронного колокола на свадебном пиру. Отец сочувствовал ей. Для него это тоже была потеря дорогого друга, но он был так привычен к смерти, что ему она представлялась лишь тем, что она и есть на деле: естественным концом земного существования. Для Молли смерть той, кого она так хорошо знала и так сильно любила, была скорбным и мрачным явлением. Ей становилась невыносима окружающая ее повседневная мелкая суетность, она выходила в замерзший сад и мерила шагами дорожку, которую защищали и скрывали от взора вечнозеленые кусты.
Пришел день – это длилось не так долго, лишь менее двух недель назад Молли вернулась из Хэмли-Холла, – и конец наступил. Миссис Хэмли рассталась с жизнью так же постепенно, как она рассталась с сознанием и со своим местом в этом мире. Тихие волны сомкнулись над ней, и ее место более не знало ее.
– Они все посылают тебе привет, Молли, – произнес ее отец. – Роджер сказал, что он понимает, как тебе будет тяжело.
Мистер Гибсон приехал очень поздно и теперь обедал один. Молли сидела в столовой рядом с ним, чтобы составить ему компанию. Синтия с матерью были наверху. Миссис Гибсон примеряла головной убор, изготовленный для нее Синтией.
Молли осталась внизу после того, как отец снова ушел – на заключительный обход своих городских пациентов. Камин уже почти догорел, свет меркнул. Тихо вошла Синтия и, взяв бессильно свисающую руку Молли, села у ее ног на коврик и стала молча растирать ее холодные, как лед, пальцы. Ласковые движения растопили слезы, тяжестью лежавшие на сердце Молли, и капли поползли по ее щекам.
– Ты очень любила ее – верно, Молли?
– Да, – с рыданием вырвалось у Молли, потом наступило молчание.
– Ты долго знала ее?
– Нет, меньше года. Но я часто виделась с ней. Я для нее была почти как дочь – так она говорила. Но я с ней так и не простилась. Ее рассудок ослабел и угас.
– По-моему, у нее были только сыновья?
– Только мистер Осборн и мистер Роджер Хэмли. У нее когда-то была дочь – Фанни. Иногда, в болезни, она называла меня Фанни.
Некоторое время девушки молчали, глядя в огонь. Синтия заговорила первой:
– Я хотела бы уметь так же любить людей, как ты, Молли!
– А разве ты не умеешь? – удивленно спросила Молли.
– Нет. Я знаю, многие люди любят меня или, по крайней мере, думают, что любят, но мне никто, по-моему, особенно не нужен. Я уверена, что больше всех я люблю тебя, маленькая Молли, хотя и знаю всего только десять дней.
– Но ведь не больше, чем свою мать? – в изумлении спросила Молли.
