Она принесла из своей комнаты красивые искусственные цветы, вырванные ею из своего капора, чтобы украсить ими капор Молли, сказав, что они подходят к ее волосам и цвету лица, а что ей самой будет вполне достаточно розетки из лент. За работой она все время пела. Голос ее был так же приятен в пении, как в разговоре, и с одинаковой легкостью пробегал по верхним и нижним нотам ее веселых французских
Несмотря на это приятное и увлекательное домашнее общение, Молли тосковала по семейству Хэмли. Будь в этой семье женщина, Молли, вероятно, уже получила бы множество коротких весточек, услышала бы многочисленные подробности, которые теперь были для нее потеряны или собраны по крупицам из кратких отчетов отца после визитов в Хэмли-Холл, которые со времени смерти близкой ему пациентки стали редкими.
– Да! Сквайр очень переменился, но он уже чувствует себя получше. Между ним и Осборном какое-то непонятное отчуждение, заметное в молчаливости и в принужденности их манер, но внешне они ведут себя дружески – по крайней мере, учтиво. Сквайр всегда будет уважать Осборна как своего наследника и как будущего представителя семьи. Осборн плохо выглядит, говорит, что хочет переменить обстановку. Я думаю, он устал от домашнего однообразия и домашних разногласий. Но он очень остро переживает смерть матери. Странно, что их с отцом не объединяет общая утрата. А тут еще Роджер уехал в Кембридж – сдавать трайпос по математике. Характер и людей, и дома изменился – вполне естественно!
Так, пожалуй, можно было подытожить новости из Хэмли, содержавшиеся в многочисленных сообщениях. Сообщения обычно заканчивались какой-нибудь весточкой для Молли.
Миссис Гибсон обыкновенно говорила в виде комментария на слова мужа о меланхолии Осборна:
– Дорогой, почему бы не пригласить его к нам на обед? Такой тихий, небольшой обед, знаете ли. Кухарка вполне справится, мы все будем в черном или лиловом – он не сочтет это развлечением.
Мистер Гибсон в ответ на эти предложения лишь отрицательно качал головой. К этому времени он уже изучил свою жену и считал молчание со своей стороны капитальным защитным средством от долгих и непоследовательных споров. Но всякий раз, как миссис Гибсон поражалась красоте Синтии, ей представлялось все более и более желательным, чтобы мистер Осборн Хэмли отвлекся от печали за тихим и непритязательным званым обедом. Пока что никто, кроме холлингфордских дам и мистера Эштона, викария, – этого безнадежного и непрактичного старого холостяка – не видел Синтию, а что за радость иметь очаровательную дочь, если, кроме старух, ею некому восхищаться?
Сама Синтия в этом вопросе выказывала полное безразличие и очень мало уделяла внимания постоянным материнским разговорам о том, какие развлечения возможны и какие развлечения невозможны в Холлингфорде. Она тратила столько же усилий, чтобы очаровать обеих мисс Браунинг, сколько затратила бы на то, чтобы внушить восхищение Осборну Хэмли или всякому другому молодому наследнику. Иначе говоря, она не делала никаких усилий, а просто следовала своей природе, которая заключалась в том, чтобы привлекать к себе всякого из тех, в чьем окружении она оказалась. Усилие, казалось, состояло скорее в том, чтобы воздерживаться от этого и противиться (что она часто и делала посредством непочтительных слов и выразительных взглядов) словам и настроениям матери, равно как и ее глупостям, и ее ласкам. Молли почти жалела миссис Гибсон, которая, по-видимому, не имела никакого влияния на дочь. Как-то раз Синтия прочла мысли Молли:
– Я нехорошая, я тебе об этом говорила. Я не могу ей простить свою заброшенность в детстве, когда я льнула бы к ней. И она почти никогда не писала мне, пока я была в школе. Я знаю, что она не допустила моего приезда на ее свадьбу. Я видела письмо, которое она написала мадам Лефевр. Ребенок должен расти с родителями, если ему полагается считать их безупречными, когда он вырастет.
– Но даже если он знает об их недостатках, – ответила Молли, – он должен сгладить эти недостатки и забыть об их существовании.
– Он должен. Но, понимаешь, я выросла за пределами ограды чувства долга и «долженствований». Люби меня такой, какая я есть, дорогая, потому что я никогда не стану лучше.
