Мистер Престон повернулся к Роджеру, словно вместо Филиппа хмельного апеллируя к Филиппу трезвому[68], и заговорил тоном спокойного разъяснения, впрочем, хотя оскорбительные слова в его речи отсутствовали, манера была крайне раздражающей:
– Ваш отец неправильно понял меня. Возможно, это и неудивительно, – добавил он, пытаясь выразительным взглядом передать сыну свое мнение, что отец не в состоянии прислушаться к голосу разума. – Я вовсе не отказывался сделать то, что справедливо и правильно. Я только хотел получить более убедительные доказательства этих правонарушений. А ваш отец оскорбился. – Тут он пожал плечами и воздел брови, как некогда выучился во Франции.
– Тем не менее, сэр! Я с трудом могу примирить слова и манеру обращения, к которым вы прибегли, когда я подходил сюда, с почтением к человеку его возраста и положения. Что же касается факта нарушения границ владения…
– Они вырывают весь дрок, Роджер, – скоро никакого укрытия для дичи не останется, – вставил сквайр.
Роджер почтительно наклонил голову, но речь свою продолжил с того места, где она была прервана:
– …я разберусь с этим сам в более спокойный момент, и, если окажется, что такое нарушение или причинение ущерба имело место, я, разумеется, буду ожидать, что вы позаботитесь положить этому конец. Пойдемте, отец. Я собираюсь проведать старого Сайласа. Может быть, вы не знаете – он очень болен.
Таким способом он попытался увести сквайра прочь, чтобы предотвратить продолжение разговора. Удалось это не вполне.
Мистер Престон был взбешен спокойной и достойной манерой Роджера и послал им вслед прощальную стрелу в форме громкого монолога:
– Положение, изволите ли видеть! А что мы должны думать о положении человека, который затевает такие работы, не подсчитав их стоимости, заходит в тупик и вынужден рассчитать всех рабочих в самом начале зимы, оставив…
Они были уже слишком далеко, чтобы расслышать остальное. Сквайр еще до того готов был повернуть назад, но Роджер взял под уздцы старую кобылу и повел ее через один из болотистых участков, словно выводя на сухую дорогу, но на самом деле он просто намеревался предотвратить возобновление ссоры. Хорошо, что лошадь знала его и к тому же была достаточно стара, чтобы предпочитать спокойствие пляске под седлом, потому что мистер Хэмли резко дергал поводья и под конец разразился бранью:
– Черт побери, Роджер! Я не ребенок. Я не позволю так с собой обращаться. Отпусти поводья, я сказал!
Роджер отпустил; они уже выбрались на твердую землю, и он не хотел, чтобы кто-нибудь, случайно увидевший их, решил, что он каким-то образом ограничивает свободу отца; это его спокойное повиновение нетерпеливым отцовским приказаниям умиротворило сквайра скорее, чем смогло бы сейчас что-либо иное.
– Я знаю, я тогда рассчитал их всех, но что я мог сделать? У меня не было больше денег на еженедельные выплаты, а уж как меня самого это мучило, ты сам знаешь. Этот тип не понимает, никто не понимает, но я думаю, твоя мать поняла бы, как мучило меня то, что я рассчитал их всех перед самой зимой. Я ночами не спал – все думал об этом, и я отдал им то, что у меня было. Денег, чтобы заплатить им, не было, но я откормил трех неплодных коров, и роздал им все мясо до последнего куска, и позволил ходить в лес и собирать все, что падает, и закрывал глаза на то, что они обламывали старые сучья. А теперь я должен слушать, как меня корит этот беспородный пес, этот слуга. Но я продолжу работы, Богом клянусь – продолжу, хотя бы назло ему. Я покажу ему, кто я. Вот именно – мое положение! У Хэмли из Хэмли положение выше, чем у его хозяина. Я буду продолжать работы, вот увидите! Я выплачиваю от ста до двухсот фунтов в год процентов на государственные деньги. Я займу еще, даже если придется пойти к евреям. Осборн показал мне дорогу, и Осборну придется за это заплатить. Я не потерплю оскорблений. Ты не должен был меня останавливать, Роджер! Жаль, что я не отходил этого типа хлыстом!
Он опять вводил себя в бессильный гнев, который сыну было мучительно наблюдать, но тут маленький внук старого Сайласа, который держал лошадь сквайра, пока тот был около больного, примчался к ним, задыхаясь от бега:
– Пожалуйста, сэр, пожалуйста, сквайр, мама меня послала; дедушка вдруг проснулся, и мама говорит, он помирает и чтобы вы, пожалуйста, пришли; она говорит, он примет это себе в большую честь, она уверена.
И они пошли в дом. Сквайр больше не произнес ни слова, но вдруг почувствовал, словно его выхватили из смерча и опустили в безмолвное и ужасное место.
