Молли также остро ощущала перемену обстановки и винила себя за то, что до сих пор сильно переживает. Но с присущим ей чувством утонченности она не могла не оценить уклад жизни в Поместье. Старые добрые друзья мисс Браунинг баловали и ласкали Молли так часто, что она начала стыдиться их грубой и громкой манеры говорить, их провинциального произношения, отсутствия в них интереса к важным вещам и их жадного любопытства до подробностей чужой жизни. Они расспрашивали ее о будущей мачехе, а она затруднялась им ответить — преданность отцу не позволяла ей отвечать откровенно и правдиво. Ей больше нравилось, когда они начинали расспрашивать обо всем, что происходило в Поместье. Она была счастлива там; она любила всех обитателей, до самой последней собаки, так сильно, что отвечать было нетрудно — она была не прочь рассказать им обо всем: о фасоне платья миссис Хэмли и о том, какое вино сквайр пьет за ужином. И эти рассказы помогали ей вспоминать самое счастливое время в ее жизни. Но однажды вечером, когда после чая они все сидели в маленькой гостиной наверху, наблюдая за тем, что происходит на Хай-стрит, и Молли рассуждала о разнообразных развлечениях в поместье Хэмли, в тот самый момент, когда она рассказывала о познаниях Роджера в естественных науках, о тех диковинах, которые он показал ей, ее вдруг прервала короткая реплика:
— Кажется, ты много времени проводила в обществе мистера Роджера, Молли! — заметила мисс Браунинг, намереваясь этими словами на что-то намекнуть своей сестре, а вовсе не обращаясь к Молли. Но:
Молли прекрасно поняла выразительный тон мисс Браунинг, хотя поначалу ее озадачила причина, вызвавшая его; мисс Фиби же, напротив, была слишком поглощена вывязыванием пятки чулка, чтобы понять намеки сестры.
— Да, он был очень добр ко мне, — медленно ответила Молли, размышляя над поведением мисс Браунинг и не желая говорить больше, пока не поймет, к чему та клонит.
— Осмелюсь спросить, ты скоро снова поедешь в поместье Хэмли? Ты знаешь, он ведь не старший сын. Фиби! От твоих бесконечных «восемнадцать, девятнадцать» у меня болит голова, следи за разговором. Молли рассказывает нам, как много времени она проводила с мистером Роджером, и как он был добр к ней. Я слышала, милая, он очень красивый молодой человек. Расскажи нам о нем побольше. Вот, Фиби, слушай! Как он был добр к тебе, Молли?
— О, он подсказал мне, какие книги читать; а однажды он заставил меня посчитать, сколько пчел я увидела…
— Пчел, дитя?! Что ты имеешь в виду? Должно быть, вы с ним сошли с ума!
— Вовсе нет. В Англии живут двести видов пчел, а он хотел, чтобы я заметила разницу между ними и мухами. Мисс Браунинг, я же вижу, что вы вообразили, — сказала Молли, красная, как рак, — но вы ошибаетесь. Это заблуждение. Я больше не скажу ни слова о мистере Роджере или о Хэмли, если вам в голову приходят такие глупые мысли.
— Скажите, пожалуйста! Эта молодая леди поучает старших! Глупые мысли, как бы не так! Кажется, они у тебя в голове. Позволь мне сказать тебе, Молли, ты слишком молода, чтобы задумываться о поклонниках.
Молли пару раз назвали дерзкой и грубой, и, конечно, небольшая дерзость вырвалась наружу.
— Я не уточнила, что это за «глупые мысли», мисс Браунинг, правда, мисс Фиби? Разве вы не видите, дорогая мисс Фиби, что это ее собственное толкование, и согласно ее фантазии возник этот глупый разговор о поклонниках?
Молли пылала от негодования, но она молила о справедливости не того человека. Мисс Фиби попыталась примирить их подобно слабоумному человеку, который закроет неприятного вида рану вместо того, чтобы лечить ее.
— Я ничего об этом не знаю, моя дорогая. Мне кажется, то, что сказала Салли, было очень верно… очень верно, в самом деле. И я думаю, милая, ты не поняла ее, или, возможно, она не поняла тебя, или я, возможно, не поняла вас обеих. Поэтому нам лучше больше не говорить об этом. Сестра, какую цену, ты говорила, собираешься заплатить за драгет в гостиную мистера Гибсона?
