Пока мы собирались, пришел к нам еще один дядя — дядя Сережа Еремеев. Он не наш дядя, потому что живет не в нашем доме и не на нашей улице, а далеко-далеко, куда надо долго-долго ехать на трамвае. Дядя Сережа — старинный папин друг, который «всегда выручит, если потребуется, и не продаст». Когда дядя Сережа приходит к нам, он тут же начинает что-нибудь чинить: мои сандалики, мамины туфли, электрическую плитку. Дядя Сережа умеет чинить все, что только ни поломается. Даже мои игрушки. Мой папа тоже умеет, только ему очень некогда.
— Собираетесь? — спросил дядя Сережа у мамы, на ходу подхватив ее туфли и рассматривая их с разных сторон. — Я своих уже отправил. Как только Шмулевские дали тягу, так я сразу смекнул: дело табак.
— Собираемся, — сказала мама радостно, забирая у дяди Сережи свои туфли. — Только не на Урал, а в Сосновку, на пикник.
— Самое время пикниками заниматься, — удивился дядя Сережа, но тоже стал помогать папе и маме собираться на пикник.
Это был очень веселый пикник, самый веселый из всех, какие я помню.
Во-первых, нас чуть не разбомбили, потому что, откуда ни возьмись, прилетели немецкие самолеты с гитлерами и начали нас бомбить. А летели они низко-низко, даже кресты на них были видны. Но они в нас не попали. Они несколько раз пролетали над нами и все время не попадали и не попадали, а попадали куда-то совсем в другое место, где нас не было, и там как ахнет, как ахнет! А зенитки по ним не стреляли, потому что светло и нельзя зажигать прожектора. Потом гитлеры улетели, а прилетели наши истребители «чайки», у которых по два крыла с каждого бока, и закружили над тем местом, где летали немецкие гитлеры, а мы стали пикниковать дальше. Дядя Коля играл на гармошке, папа пел про то, как «в той степи глухой замерзал ямщик», остальные подпевали. И я тоже. А Людмилка спала в гамаке. А дядя Сережа сказал:
— Вот видите, как они обнаглели: днем летают. Вот шарахнут по Смольному, только тогда там и зачешутся.
Я ничего не понял и спросил у дяди Сережи:
— А почему они зачешутся? Как дядя Коля?
Дядя Коля засмеялся, почесал свой плоский затылок в очередной раз, и все тоже засмеялись, а дядя Сережа сказал:
— Чтоб мне провалиться на этом месте, если из него не получится секретарь обкома.
— Нет, — возразил папа. — Из него получится директор завода.
А дядя Коля предложил:
— Давайте выпьем за будущего директора завода.
Они выпили за будущего директора завода своей противной водки, а я своего лимонада, и папа нас всех сфотографировал. На память. Трех дядей, двух тетей, одну девочку и двух мальчиков. А Людмилку не сфотографировал, потому что она спала и спала. Зато на фотографии видно, что папа сидит впереди всех и тянет за веревочку, чтобы фотоаппарат сам сфотографировал всех вместе.
А еще для меня нашлась большая-пребольшая гусеница, зеленая, с синими глазами и с рожками на спине. Правда, глаза у нее не настоящие, а нарисованные, чтобы ее не узнали. Она ползла себе и ползла и наползла на тетю Лену, жену дяди Коли. Тетя Лена ее не узнала и как завизжит — и все опять стали смеяться, а дядя Коля снял с нее гусеницу и положил в мою баночку. Я тут же напихал туда травы и листиков, и гусеница стала там ползать и шевелить траву и листики — такая она была большая и жирная. Как тетя Нюра из нашей квартиры, жена дяди Вани. Гусеницу я решил унести домой, потому что у нее нет дома и нет деток, а еще потому, что мне хочется посмотреть, как из нее получится бабочка.
А потом пошел дождь. Сильный-пресильный. Мы все накрылись большой тряпкой под названием пикникейное одеяло, и взрослые смеялись, потому что на них капало, а на нас, на детей, нет, а нам хотелось выскочить и побегать под дождем. Это был «грибной дождь» — с солнцем. Но нас не пускали.
А еще… а еще — мы все-таки поедем на Урал. Да. Дядя Сережа сказал, что Урал — это не только река, но и красивые горы, и нам там понравится. Дядя Сережа сам там побывал, поэтому знает точно, как оно есть на самом деле. И мама, и тетя Лена согласились поехать, но обе плакали, и Тамарка, дочка дядиколина, тоже плакала, хотя она на целых три года старше меня.
А в самых главных, когда мы шли домой, в той стороне, где никогда не бывает солнца, потому что оно ходит по другой стороне, к небу стал подниматься огромный столб черного дыма. Мужики гадали, что там горит. И бабы тоже.
А папа сказал, что теперь много чего будет гореть. Теперь знай только, что туши да разгребай, — вот что сказал мой папа.
А бабы ничего не говорили, а только вздыхали.
Однако мы все не уезжали на Урал и не уезжали.
Мама говорила папе и тете Лене:
— Вот посмотрите: Сара не уезжает, а мы с какой стати поедем? Зря она не останется.
