Тетя Сара — это наша соседка, у которой рыжая кошка по имени Софи и рыжий кот по имени Тюша, и тетю Сару все почему-то боятся. При тете Саре нельзя говорить громко, потому что она может «накапать», и тогда придут из «большого дома». Я знаю, что такое «накапать». Это когда из пипетки капают лекарства в глаза или в стакан, чтобы потом выпить. В глаза — ужасно щиплет, а в стакан — ужасно горько. Но тетя Сара мне не капала, а мама капала. И если у меня опять что-то заболит, или у Людмилки, то все равно пусть капает мама, а не тетя Сара. А самый «большой дом» на нашей улице — это школа, но там никого нет, потому что лето.
Я на всякий случай спросил маму про накапать и про «большой дом», но мама сказала, что мне еще рано об этом знать, потому что я — маленький.
Вот так всегда у взрослых — одни сплошные тайны. Как самому одеваться, есть или гулять, так я большой мальчик, как о чем-нибудь взрослом спросишь у взрослых — так сразу маленький.
— Мало ли что думает твоя Сара, — возмущался папа. — У нее детей нету. У нее никого нету — одни кошки. А нам о детях думать надо.
Мама подумала о детях и сказала:
— Ну что ж, раз ты так хочешь.
— Не я так хочу, а так надо, — сердился папа, и мне было ужасно обидно, что папа отсылает нас на Урал, а сам ехать с нами не хочет.
Дяденьки-дворники к этому времени закончили копать бомбоубежище в нашем дворе — такую длинную-предлинную канаву. Они положили сверху бревна, присыпали их землей и долго стучали по этой земле толстыми палками, так что земля стала как камень. Теперь можно не уезжать на Урал, потому что есть где прятаться от немецких гитлеров, и все-все ждали, когда дяденька в репродукторе попросит нас туда спуститься. Я уже спускался туда вместе с мамой и тетей Леной. Мы все спускались туда — всем домом, чтобы посмотреть, как там хорошо. А там и правда очень хорошо: целый дом под землей! Только не весь дом, а коридор. Как на нашем этаже. Но без дверей. То есть двери есть, но только две: одна в одном конце коридора, другая в другом. И даже труба есть. Забыл, как она называется. Ну, чтобы дышать и не задохнуться. И длинные-предлинные лавки вдоль стен. А стены из досок от нашего сарая. Потому что так надо. Папа так и сказал:
— Что ж, — сказал папа, — берите, раз так надо.
И дяденьки-дворники разобрали наш сарай. Теперь папе негде печатать свои фотографии, а мужикам играть в домино, когда идет дождь.
Тетенька из жилуправления, которая нас всех водила в бомбоубежище, сказала, что первый этаж должен спускаться в бомбоубежище в ту дверь, а второй — в эту. Чтобы не толкаться и не давить друг друга. Особенно детей. А дядю Ваню с нашего этажа назначили главным по бомбоубежищу и дали ему красную повязку с белыми буквами, два больших замка и ключи на веревочке. Только я никак не могу прочесть, что написано на его повязке, потому что повязка на рукаве дяди Вани все время морщится, как нос у тети Нюры, дядиваниной половины, а сам дядя Ваня и минутки не стоит на одном месте, а тетя Нюра совсем и не половина дяди Вани, а совсем наоборот: это дядя Ваня — половина тети Нюры: такая она толстая и большая… как зеленая гусеница с синими нарисованными глазами.
А еще во дворе школы, куда я пошел гулять в свою неправдашнюю крапиву, то есть крапиву, которая не кусается, к своим букашкам на ножках-проволочках, появились дяденьки-красноармейцы и тоже стали копать бомбоубежище. Это были очень веселые дяденьки: они разделись до зеленых штанов, ругались, смеялись и курили. Только один дяденька-командир был сердитый и все время ругал веселых дяденек-красноармейцев, чтобы они быстрее копали. Потом приехала телега с лошадью и привезла красноармейцам большую кастрюльку щей, другую кастрюльку — каши, третью кастрюльку — чаю. И все кастрюльки с крышками, зеленые, помятые и поцарапанные. Дяденька-командир налил щей и мне, дал кусок черного хлеба и сказал сердито:
— Ешь, Витюшка. Расти большой.
Когда я съел щи, он в ту же миску положил каши, потому что я тоже копал бомбоубежище вместе со всеми.
Я никогда не ел ничего вкуснее, чем эти военные щи и каша. Даже моя мама не умеет варить такие щи и кашу. Я даже объелся.
Пришла мама, всплеснула руками и сказала:
— Вот ты, оказывается, где! А я тебя ищу-ищу: обедать пора.
И все дяденьки-красноармейцы засмеялись. И даже сердитый дяденька-командир. А мама сказала, что раз я уже пообедал, то мне пора спать. Я обрадовался, потому что чаю мне совсем не хотелось: я еле-еле кашу осилил и очень боялся, что если выпью еще и чай, то обязательно случится заворот кишок. Поэтому я облизал ложку, сказал «спасибо!» и пошел спать, чтобы быстрее вырасти.
А на другой день во дворе школы поставили две пушки с длинными-предлинными стволами, которые называются зенитками. И я стал ломать себе голову, почему эти пушки так называются.
