Берия решил, что и ему пора дернуть Жукова за рукав. Он нарочито громко стукнул папкой по столу, воскликнул, в недоумении разводя руками:
— Товарищ Жуков призывает нас уважать фашистов! Дожились!
— Хуже того! — воодушевился поддержкой Берии Мехлис. — Мы изо всех сил боремся с паническими настроениями в армии, мы ставим военнослужащих, сдавшихся врагу, вне закона, объявляем их предателями и врагами народа, а товарищ Жуков призывает нас сдать Киев, то есть сдаться целому городу с сотнями тысяч советских людей, населяющих этот город. Как прикажете расценить этот призыв товарища Жукова? — патетически воскликнул Мехлис, глядя в неподвижную спину Хозяина.
На мгновение Жуков закрыл глаза: ему вдруг показалось, что его вызвали в Кремль специально для того, чтобы унизить и растоптать. Он не понимал, зачем это понадобилось Сталину. Тем более что ликвидация «Ельнинского выступа» прошла хотя и не совсем гладко, но главную задачу все-таки выполнила: немцы лишились удобного плацдарма для неизбежного в ближайшем будущем наступления на Москву, а он, Жуков, испытал себя в противоборстве с немецким командованием и разглядел, что немецкие генералы тоже могут давать слабину, если припечет. Но главное, войска, сражавшиеся под Ельней, прошли хорошую школу, которая пригодится им в будущем. А что теперь ему делать? Оправдываться? Доказывать, что он не верблюд? А Сталин молчит…
— Я не умею играть словами так, как это умеет товарищ Мехлис, — заговорил Жуков. — Являясь членом Ставки Верховного командования Красной армии, я обязан анализировать положение на фронтах и докладывать свои соображения Верховному Главнокомандующему. Если мои соображения расценивают чуть ли ни как предательство, то, следовательно, я не достоин своей должности.
— Я не имел в виду обвинять товарища Жукова, — промямлил Мехлис, поняв, что переборщил. — Я имел в виду необходимость сражаться до последнего человека и последнего патрона.
Берия смотрел в бумаги, точно не имел к разговору никакого отношения.
Сталин хмурился: он не ожидал именно такого поворота в разговоре с Жуковым, рассчитывая, что Мехлис лишь осадит генерала, который наверняка зазнался, а Берия, располагая разведданными, своими неожиданными вопросами либо поставит Жукова в тупик, либо заставит его еще более прояснить ситуацию, в которой он, Сталин, еще до конца не разобрался. Но Мехлиса занесло слишком далеко. Его всегда заносит, если он не чувствует на своей шее хорошей узды. Получив отпор, он стал мямлить, на что Жуков даже не обратил внимания, а Берия после своего театрального восклицания не проронил больше ни слова.
«Побаиваются Жукова-то», — с уважением к Жукову подумал о Мехлисе и Берии Сталин. Да и ему самому не хотелось снова доводить отношения с генералом до конфликта.
Сталин прошел несколько шагов, остановился, качнул головой, будто споря с самим собой. Но Жуков не видел этого: он по-прежнему напряженно смотрел в одну точку — именно туда, где минуту назад находился Сталин. И тот вновь оказался в точке, от которой Жуков не отрывал своего взгляда.
— Я думаю, товарищ Жюков, — произнес Сталин неожиданно мягким голосом, — что вы правы относительно положения Юго-Западного фронта. Я думаю, что мы примем все необходимые меры, чтобы не дать немцам нанести нам новое поражение. — Помолчал, снова исчез из поля зрения Жукова, обошел стол, остановился напротив генерала, заставив его повернуться к себе. Сталину казалось, что он хорошо понимает Жукова, поставившего себя как бы не у дел, и он спросил, пристально вглядываясь в его серые глаза: — Куда бы вы хотели, товарищ Жюков? Я имею в виду — на какую должность?
— Куда прикажете, — ответил Жуков, тяжело двигая челюстью.
Он в эти минуты ненавидел Сталина и с трудом сдерживал себя, чтобы не наговорить больше, чем уже было сказано. Этот упрямый человек, стоящий во главе государства и партии, а с некоторых пор и вооруженных сил страны, уже немало попортил ему, Жукову, крови, ни в грош не ставя его мнение, хотя и выслушивая его по виду весьма внимательно и даже благосклонно, но почти всегда принимая решения, не считающиеся с этим мнением. Теперь в войне снова наступал критический момент, когда промедление может обернуться большими потерями не только территорий, но и войск. А Киев отдать все равно придется. Ибо главный закон всякой войны — в определенных обстоятельствах жертвовать территорией ради сохранения армии. Он и теперь не считал себя политиком, но политика и война сошлись вместе практически неразделимо, а в военном деле Жуков себя, после приобретенного опыта, ставил высоко — настолько высоко, чтобы судить всех остальных, занимающихся вопросами, непосредственно касающимися войны. Ну и, разумеется, должность — она тоже обязывала ко многому.
