И Алексей Петрович вспомнил этого Скоморохова, того самого подполковника, которому уступил стереотрубу. «Боже, как недавно это было! Ведь только что они разговаривали, в ушах Задонова еще звучали слова, сказанные Скомороховым: „А что прикажете? Не стрелять?“ И вот — на тебе: человека уже нет…»
Неподалеку разорвался снаряд. Алексей Петрович кинулся на землю, заваленную ветками и листвой, рядом упал полковой комиссар. Над головой провизжали осколки. Стало отчетливо слышно, как густо посвистывают пули, как смачно они шлепают по березовым стволам.
И вдруг заполошный крик:
— Братцы! Десант в тылу! Окружают!
И все, что здесь еще оставалось, не задетое немецкими бомбами и снарядами, вдруг повернуло и кинулось наутек, бросая оружие, зарытые в землю пушки, повозки, походные кухни и даже танки, по виду совершенно невредимые.
И Алексей Петрович, повинуясь стадному инстинкту, вскочил и тоже кинулся бежать. Как и командиры, только что торчавшие возле стереотруб, что-то кричавшие в телефонные трубки, иные на ходу срывая с себя петлицы. Задонов бежал по лесу, петляя среди нагромождения упавших деревьев, затерявшись в потоке бегущих красноармейцев, подстегиваемый заполошными криками: «Обошли! Бросили! Окружили! Предали!» Задыхаясь, он выбежал на гудронированную дорогу и кинулся уже по ней. Его обгоняли, толкали. Он спотыкался о валявшиеся на дороге винтовки, подсумки, противогазы, каски. Пот заливал глаза, дышать было нечем.
И тут опять «юнкерсы», взрывы бомб, трескотня пулеметов…
Спасло Алексея Петровича неумение бегать. Он сошел с дороги на подгибающихся ногах, с дороги, по которой неслась лавина объятых ужасом людей, потерявших над собой контроль и не думающих о последствиях. На четвереньках перебравшись через глубокую и широкую канаву, Задонов припал к березе, хватая горячий и пыльный воздух раскрытым ртом. Ему в эти минуты было все равно: немцы, самолеты, черт, дьявол. Лишь бы отдышаться, лишь бы дать отдохнуть своим вдруг ослабевшим ногам.
Толпа пронеслась, никем не преследуемая, оставив после себя трупы, раненых и массу всяких военных предметов, еще какое-то время назад делающих из этой толпы видимость армии.
Спасибо Кочевникову: нашел в этом лесу своего ополоумевшего от страха начальника, схватил за руку, притащил на лесную опушку, где стояла спрятанная в кустах машина, ощупал его, стащил окровавленную гимнастерку, обмыл из фляги лицо, помог натянуть запасную. При этом Алексей Петрович чувствовал себя тряпичной куклой, не способной на самостоятельные движения.
Только через час-полтора он пришел в себя, посмотрел на все случившееся более-менее трезвыми глазами и ужаснулся. Он понял, что люди бежали не столько от страха перед немцами, сколько оттого, что их тоже могут послать на бессмысленную смерть. Погибнуть не за понюх табаку, не убив при этом ни одного врага и даже не видя его, — вот одна из причин, заставившая войско превратиться в объятую ужасом толпу. А что заставило бежать его самого, Алексея Задонова? Ведь в атаку его не посылали и не пошлют, но бессмысленная или еще какая-то смерть вполне возможна — на то она и война. Неужели только потому, что побежали все? Боже, как стыдно и отвратительно. Уж чего-чего, а такого он от себя не ожидал. После такого позора единственный выход — стреляться…
Алексей Петрович огляделся кругом, затем задрал голову к небу и ни то чтобы решил, а понял, что стреляться не будет, потому что стреляться — еще страшнее. Да и умереть он еще успеет, а пока надо что-то сделать, что-то такое, ради чего он покинул Москву и полез в этот ад, не думая о последствиях. Однако и это решение казалось ему таким же проявлением трусости. Уж лучше никаких решений.
А немцев все не было и не было. Откуда-то доносилась яростная стрельба орудий, винтовок и пулеметов, означавшая, что не вся дивизия бежала, кое-кто остался и теперь дерется. Стрельба слышалась и в противоположной стороне, следовательно, десант — не выдумка, но десанты большими быть не могут, его уничтожат, и все примет надлежащий порядок. Именно такие свои мысли он изложил Кочевникову, предложив вернуться и… а там будет видно.
Но Кочевников наотрез отказался ехать туда, где стреляли, заявив, что он отвечает за жизнь журналиста Задонова не только перед главным редактором «Правды», но и перед своим непосредственным начальством. Тем более что нет никакого смысла туда ехать, поскольку никакого наступления, скорее всего, не будет, а ехать надо в Оршу, как и намечали еще вчера.
И Алексей Петрович сдался, потому что надежда на надлежащий порядок представлялась ему весьма призрачной, еще раз бежать не хотелось: мог и не добежать, а рассуждения Кочевникова весьма основательными. И они поехали в Оршу. Но не напрямик, а на Лиозно, чтобы затем свернуть на проселок.
