— Пять минут, товарищ Орлов, — ответил Ермилов, с трудом подавив в себе усмешку: этот Орлов так натурально выразил свое возмущение действиями Пинкуса, что, если не знать его прошлого, можно подумать, будто перед тобой самый беззаветный революционер и борец за рабочее дело.
Прозвучал первый удар колокола, за ним — почти без перерыва — еще два, а чуть погодя — три. Прогудел паровоз, состав дернулся и поплыл в темноту, высчитывая рельсовые стыки.
— Ну что ж, — заговорил Орлов, садясь на диван напротив женщины, широко расставив ноги и отдуваясь. — Гоза, ты, надеюсь, внимательно изучива документы товагища Колесника. Вегни ему их, и давай собигаться… — И уже к Ермилову: — Не пгигвашаю вас в купе: тут и так уже не повегнешься, — и сделал неопределенный жест левой рукой в воздухе: мизинец на ней был значительно короче того, каким ему положено быть.
Ермилов принял от Розы удостоверение, но вместо того, чтобы выйти, закрыл за собой дверь и произнес:
— Товарищ Пинкус велел мне передать вам, что Ермилова ликвидировать не удалось.
— То есть как? — откинулся к стене Орлов, и даже в полумраке было заметно, что лицо его покрыла мертвенная бледность. Несколько долгих секунд он смотрел на Ермилова остановившимся взором выпуклых глаз, шаря рукой по жирной груди, потом сдавленным голосом спросил: — Вы… вы Егмивов?
— Да, я Ермилов. Вот мы с вами и встретились, господин Смушкевич, он же Орлов, он же Гробовщик… Ведь именно так вы числились в жандармском управлении?
Женщина дернулась, пальцы ее проскребли по коже сумки, щелкнул замок, но Ермилов опередил ее…
В эту минуту поезд тащился по мосту и грохотал всеми своими и мостовыми железками, так что вряд ли кто-то мог услыхать выстрел, прозвучавший в восьмом купе. Тем более что соседние были пусты, — то ли потому, что не нашлось для них пассажиров, то ли Орлов-Смушкевич таким образом решил подстраховать себя от опасности.
Выстрел бельгийского браунинга большого калибра отбросил женщину в угол, сумочка упала на пол, из нее вывалился никелированный дамский пистолетик, какие-то женские штучки. Предсмертные конвульсии заставили женщину несколько раз подтянуть колени к груди и широко раскрывать рот. Но вот из ее перекошенного рта черной волной хлынула кровь, женщина завалилась набок, стала меньше ростом, одна нога ее уперлась в колено неподвижно сидевшего Орлова, подрожала высоким черным ботинком с медными пистонами, да так и осталась напряженно вытянутой, как у околевшей лошади.
Ермилов искоса проследил за тем, как из женщины уходит жизнь, на нее же остановившимися глазами, почти вылезшими из орбит, смотрел и Орлов, по мучнистому лицу его катились крупные капли пота, исчезая в кустах волос вокруг рта. Обильно капало с носа.
— Я знаю о вас почти все, — произнес Ермилов, усаживаясь на противоположный диван в метре от затихшей женщины, рассчитывая выпытать у Орлова кое-что из его прошлого, особенно о его связях с некоторыми деятелями нынешней власти, в том числе о руководителе Петроградской коммуны Григории Зиновьеве, будто бы тоже связанным с Всемирным еврейским центром. Во всяком случае, деньги оттуда Зиновьев получал. Но вопрос Ермилова остался без ответа: на лице Орлова ничего не изменилось, оно окаменело, продолжая в то же время истекать мутными каплями; глаза, не мигая, смотрели в одну точку.
Ермилов наклонился к Орлову, ткнул стволом револьвера в плечо. Орлов судорожно всхлипнул, заплямкал синими губами, на них выступила пена, но не произнес ни слова. Приводить Орлова в чувство не было времени. Если и есть у него какие-то тайны, пусть унесет их с собой в могилу.
Подняв с пола блестящий браунинг, Ермилов сунул его в карман, встал, подошел к двери, приоткрыл, выглянул в коридор: пусто, снова прикрыл дверь и нажал на спуск. Орлов даже не дернулся. Он просто уронил голову и обмяк, как обмякает мешок, туго набитый солью или сахаром, если его обильно смочить водой. Все случилось так просто и обыденно, что Ермилову стало даже как-то не по себе. Не было удовлетворения, торжества или чего-то похожего, что охватывает человека после выполнения трудной и опасной работы. Ничего, кроме усталости и озлобления…
Может кто-то и видел, как из окна восьмого купе, едва поезд миновал мост, ловко вывалился человек и пропал в густой осенней темноте, но вряд ли сообщил об этом кому бы то ни было: в ту пору в поездах грабили постоянно, шайки поездных грабителей были неуловимы и жестоки к тем, кто оказывался невольным свидетелем их грабежа. А Орловых не только убили, но и ограбили.
Обратный поезд шел на Москву и увозил Ермилова, решившего добраться до Дзержинского и еще раз вручить свою судьбу в его руки. Ермилов не верил, что решение на его ликвидацию пришло непосредственно с Лубянки, но вовсе не потому, что ставил себя в какое-то исключительное положение, а потому, что знал: Москва не принимает такие решения, чаще всего рекомендует разобраться на месте, а уж местные власти, чтобы не ставить себя под удар, могут попросту избавиться от ненужного свидетеля. Скорее всего, Смушкевич связался с Пинкусом, а уж Пинкус…
