И вообще: не может быть, чтобы враждебные делу всемирного пролетариата силы не пытались проникнуть в святая святых советской власти, в ее партийное руководство и ВЧК. Это так естественно для любой западной разведки, для того же еврейского Центра, чьи интересы простираются на все страны мира: знать доподлинно обо всем, знать из первых рук, вести подрывную работу, разваливать изнутри одних, поддерживать других, тасовать наподобие колоды крапленых карт партии, личности, интересы и капиталы. Орлов-Смушкевич — он даже, скорее всего, и не предатель, он просто враг. И даже не идейный, а… а черт знает какой. А с врагами разговор короткий.
Вот Ермилов придет на Лубянку, и там во всем разберутся. Не для того революция совершалась, чтобы изводить под корень самих же революционеров, да еще руками бывших агентов тайной полиции.
Но что-то глодало и мучило Ермилова, как не глодало и не мучило еще никогда. Какие-то скрытые от него вопросы толпились вокруг неясными тенями, прорывались в его сознание обрывками слов и фраз, ждали ответов. Казалось: стоит ухватиться за какое-то ключевое слово или даже слог, потянуть за него, и все вопросы встанут в ряд, как солдаты на торжественном параде. Но они не становились, буквы и слоги закручивались в спирали, мельтешили в глазах, звучали в ушах шорохом опавшей листвы, когда уже невозможно определить, с какой ветки и с какого дерева упал тот или иной лист, из какого ряда вырван едва различимый звук. Как искать ответ, не зная самого вопроса?
Может быть, ликвидация Ведуновского была такой же ошибкой, как и ликвидация военспеца Загребельного?.. Нет, нет и еще раз нет! На этот раз его сомнения проистекают оттого, что он позабыл о главном: кому на пользу была ликвидация Ведуновского, а кому во вред. Ясно, что мелкобуржуазной стихии — во вред, а мировой революции — на пользу. Как и ликвидация Орлова-Смушкевича. И баста! И нечего тут рассусоливать и впадать в интеллигентское самоедство. Если рассуждать и оправдываться по каждому поводу, то никаких нервов не хватит, до мировой революции и коммунизма доживут тогда лишь те, кто меньше всего отдал их приближению своих сил. Но, с другой стороны, если вглядеться в историю минувших величайших событий, то окажется, что реже всего до окончательной победы доживали как раз те, кто участвовал в самых первых сражениях. Может, и ему, Ермилову, суждено погибнуть на полпути. Пусть будет так, но свой долг перед всемирным пролетариатом он выполнит с честью.
До Москвы Ермилов добрался без приключений. Он благополучно избежал многочисленных облав, которые устраивались, разумеется, не на него, Ермилова, а вообще: на мешочников, бродяг, уголовников и беспризорников. Никто не обратил внимания на старичка, с трудом передвигающего ноги, обутые в старые валенки с привязанными к ним галошами. Ну, разве что кто-нибудь из тех, кто видел, как ловко этот старичок сиганул с поезда, который несколько замедлил ход, втягиваясь в путаницу сходящихся и расходящихся рельсов.
Но не только Ермилов покинул поезд, не дожидаясь, пока он остановится под сводами Брянского вокзала. Зато Ермилов, оставаясь в душе чекистом, подумал, что вот здесь-то и нужен чекистский кордон, потому что люди, покинувшие поезд вместе с ним, имели все основания опасаться встречи с чекистами, а те, если все-таки и устроят облаву на вокзале, считай, уже упустили самую важную добычу.
Ермилов не раз участвовал в подобных облавах, знал до мельчайших подробностей их организацию, регламентированную в инструкциях Центра за подписью Дзержинского. Поэтому ему хватало беглого взгляда, чтобы понять: готовится облава.
Обычно облавы начинались с того, что, скажем, в район железнодорожной станции или рынка высылались чекисты, одетые соответствующим образом: под мешочников, бродяг и прочих антисоциальных элементов. Но как ни маскируй таких людей, они всегда выделяются из массы других неуловимыми для непосвященных отличиями. И, прежде всего, отсутствием страха перед возможной облавой. Их взгляд не столько насторожен, сколько изучающе внимателен. Двигаясь в потоке людей, они в то же время как бы совершают безостановочное движение на одном месте, потому что каждому из них отведен свой участок, своя зона внимания и изучения. Так что, едва обнаружив одного-двух топтунов, Ермилов тут же покидал опасное место.
Пока ему везло.
Наняв извозчика-лихача, Ермилов забился в угол колымаги с откидным верхом и коротко бросил:
— Сокольники.
Лихач, повидавший на своем веку всяких пассажиров, не стал допытываться у старика, есть ли у него деньги, чтобы расплатиться за проезд: голос и манеры старика говорили, что у такого деньжата водятся, а приставать к нему с расспросами — себе же в убыток.
