Главные вопросы обычно рассматриваются в Оргбюро, оттуда часть из них выносится на заседания Совета Труда и Обороны или еще выше — на Политбюро. Членом всех этих руководящих органов Сталин состоит тоже, ему принадлежит право выдвигать в качестве первоочередных одни вопросы и отодвигать во второю и третью очередь другие. Многих соратников Сталина это бесит, и они не жалеют шпилек в адрес бюрократического аппарата и главного бюрократа товарища Сталина, однако ничего лучше этой бюрократической системы предложить не могут.
Основным вопросом советской власти с первых же дней ее существования, вопросом ее коренной политики и вопросом жизни и смерти являлся — и является до сих пор — вопрос о хлебе, о снабжении продуктами питания городов, промышленных центров и Красной армии, следовательно, об отношении к крестьянству. Чтобы добыть хлеб, из Москвы во все концы необъятной страны постоянно направляются представители, наделенные чрезвычайными полномочиями. От московских полпредов зависит судьба руководителей губернских советов, партийных комитетов, Чека и даже командиров и комиссаров воинских частей, от них зависит, будет или нет в Москве и Питере хлеб, будут или нет рабочие поддерживать советскую власть. Кого послать, какие дать инструкции, как оценить действия посланца — все это решается в первую очередь на заседаниях Секретариата.
Частенько на эти заседания вызываются губернские руководители с отчетами; случается, что этих руководителей здесь же снимают с должности, иных тут же отдают в руки Чека, а вместо них назначают новых, более решительных, более тонко понимающих текущий момент, следовательно, более преданных партии и революции и, в известном смысле, товарищу Сталину.
Подойдя к двери, за которой заседает Оргбюро, Сталин увидел шагающего по коридору низкорослого, коротконогого, квадратного человека. Человек шел, переваливаясь по-утиному, из-за его плеча выглядывал его неизменный спутник, молодой еврей с шапкой черных спутанных волос и круглыми очками с сильными стеклами на угреватом носу. В идущих навстречу Сталин узнал руководителя Петрограда Зиновьева и его женоподобного помощника, о которых злые языки поговаривают, будто бы связывают их не только служебные отношения. Подумал: Зиновьев в последнее время проявляет повышенную активность, которая направлена в основном против Троцкого, оттеснившего ближайшего сподвижника Ленина на вторые роли. В борьбе с Троцким Зиновьев спелся с Каменевым, оба собирают вокруг себя всех, кого обидел или обошел вниманием председатель Реввоенсовета республики и наркомвоенмор. Конечно, Троцкий — слишком яркая фигура, способная затмить многих, но именно эта самородная яркость и дальнозоркость слепят ему глаза, мешая видеть то, что под носом, как раз те самые мелочи, которыми опасно пренебрегать.
Сталин подождал, когда Зиновьев подойдет ближе, сам сделал ему навстречу несколько шагов, скупо улыбнулся:
— Как дела в колыбели революции, товарищ Зиновьев? — вместо приветствия спросил он, протягивая руку.
Одутловатое лицо Зиновьева расплылось в приветливой улыбке, хотя глаза оставались холодными и настороженными.
— Идем на всех порах к мировой революции, — ответил он, пожимая руку Сталина. — Боремся с контрой, сплачиваем ряды. На бюрократические ухищрения времени у нас не остается.
— Что ж, прими поздравления от главного бюрократа РСФСР. Поделись опытом. Хороший опыт нам не повредит.
— При случае, при случае, — хохотнул Зиновьев. — Если у тебя, Коба, для этого найдется время. — И, согнав с лица улыбку, спросил: — Каменев у себя, не знаешь?
— Был у себя… час назад.
— Следовательно, и сейчас у себя: Лёве, чтобы сдвинуться с места, нужны сутки, — серьезно произнес Зиновьев, отпуская руку Сталина. И тут же, спохватившись: — Послушай, Коба. Там у тебя, в Секретариате, постановление Коминтерна о приеме в ВКП(б) еврейской компартии. Чистая формальность, поскольку постановление Коминтерна обязательно к исполнению любой компартией. Рассмотри вне очереди. Люди ждут, горят желанием встать в ряды преобразователей мира. Нам очень нужны эти люди. Двадцать тысяч активных, деятельных товарищей — это большая сила. Надо принять их скопом, без бюрократических проволочек.
— Хорошо, Григорий, мы рассмотрим, — ответил Сталин, и глаза его настороженно пожелтели.
— Как освобожусь, загляну. Есть идеи, — покровительственно похлопал Сталина по плечу Зиновьев, не заметив этой желтизны.
— Буду рад послушать твои идеи, — тоже без улыбки и даже, пожалуй, слишком серьезно ответил Сталин и взялся за бронзовую ручку двери, подумав при этом: «Зиновьев с Каменевым явно что-то замышляют. А двадцать тысяч жидов, далеких от интересов рабочего класса, которые наверняка займут руководящие посты в партии и госорганах — это скорее опасность для партии и пролетарского государства, а не их усиление. Надо будет разузнать, что они с Каменевым задумали».
