— Мы тоже так думаем, товарищ Каменев, — медленно произнес Сталин, отдавая Каменеву бумагу. — Если, разумеется, не будет возражений со стороны товарища Дзержинского.
— Феликс не будет возражать: я с ним разговаривал по телефону на эту тему, — заверил Лев Борисович. — Боюсь только, что Давид Израилевич один не поедет.
— Это дело товарища Кацнельсона, — негромко обронил Сталин и снова повернулся к Молотову.
— М-мда, — промычал Каменев, вставая, всем своим видом демонстрируя крайнюю усталость. У двери остановился, обернулся, сделал в воздухе неопределенный жест рукой и произнес: — Тут к вам просится на прием секретарь ЦК ВКСМ товарищ Файвилович. У него вопрос по части… по части… Впрочем, он сам вам скажет.
С этими словами Каменев открыл дверь, кивнул кому-то, и в зал заседаний стремительно вошел молодой человек, сухопарый рыжий до неправдоподобия, с горящими зелеными глазами, очень похожий на задиристого петуха. Он остановился возле Каменева, вопросительно глянул на него.
— Вот, — произнес Каменев, беря одной рукой Файвиловича за плечо и слегка подталкивая его к столу для заседаний. — Это и есть Файвилович. Прошу уделить ему внимание. — И вышел за дверь, оставив ее открытой, точно Файвиловичу предстоит отсюда позорное бегство.
— Мы вас слушаем, молодой человек, — произнес Сталин, насмешливо разглядывая рыжего представителя комсомольского Цэка, в растерянности топчущегося возле дальнего конца стола под пристальными взглядами членов Оргкомитета.
Файвилович точно ждал этого приглашения. Он кинулся к приставному столу, за которым сидел Сталин, с такой поспешностью, точно боялся, что его остановят и не дадут произнести ни слова, воткнул в стол обе руки с длинными пальцами и заговорил, глотая согласные:
— Мы в Цэка комсомола очень недовольны на отношение к нам старших товарищей из Цэка партии! — выпалил Файвилович. — Старшие товарищи считают, что мы годны лишь заниматься на второстепенных вопросам на бытовое строительство, которые имеют большое расстояние от революционной жизни наше рабоче-крестьянское государство. Такой постановке вопроса нам трудно воспитать молодых коммунистов, которые есть преданные делу революции, ибо они имеют погрязнуть в мещанский бытие… сознании, это самое… на дела рабочего класса и трудовое крестьянство, поскольку товарищ Маркс, наш гениальный учитель, учил уже нас на двумя ногами стоять на почве, которая… э-э… которую… создают и удобряют старшие товарищи… не подумайте… что я имею на вид прямом смысле слова, а, так сказать, политическая почва и экономическая надстройка…
Файвилович совсем запутался в почвах и надстройках и не заметил, как лицо Сталина стало подергиваться правой стороной, посерело, в глазах зажглись недобрые огоньки.
— Ви все сказали, товарищ почвенник? — спросил Сталин в наступившей тишине. — Если вам нечего добавить по существу, то можете передать вашему Цэка, что они еще сопливые недоросли, чтобы учить партию и ее Цэка, как им управлять своим комсомолом. Можете бить свободни. Ми вас не задерживаем. И скажите там, чтобы вас больше сюда не пускали. Ни на какой почве.
— Как вы… как вы так можете говорить? — взвизгнул Файвилович, но в это время к нему подошел один из членов Оргкомитета, взял под руку и вытащил за дверь, приговаривая:
— Письменное указание ваш Цэка получит через курьера.
— Этот паршивый жиденок не научился как следует говорить по-русски, а уже воображает, что может учить других, — произнес Сталин себе под нос, раскуривая трубку, но в тишине его слова услышали все, и над столом пронесся робкий шорох шевелящихся тел. Все поняли, что про себя Сталин евреев все еще называет жидами, что он не перековался, поэтому вслух не называет их никак, и что эта его оплошность лишний раз доказывает, как живуче прошлое и как трудно с ним расставаться, если даже член Политбюро… а что говорить об остальных, которые не евреи…
Сталин глянул вдоль стола все еще мрачно горящими глазами, уловил сочувствующие взгляды русских и хохлов, недоуменные — евреев, постучал по пепельнице трубкой, усмехнулся и, пытаясь сгладить впечатление от нечаянно сорвавшегося «паршивого жиденка», добавил:
— Вот какими глупостями нам приходится заниматься, отрывая время от главных вопросов. Но — продолжим. Так какие у нас на сегодня еще вопросы, товарищ Молотов?
Пока Молотов листал свои бумаги, Сталин выдвинул один из ящиков стола, достал из него коробку и принялся выбивать в нее пепел из своей трубки.
— Осталось всего восемь вопросов, товарищ Сталин, — ответил Молотов, снял пенсне и погрузил его в платок, шевеля короткими пальцами.
