Когда луна вышла на середину неба, Радка наконец закончила расчёсывать волосы и отложила гребень из чёрного дерева, с витыми узорами по рукояти. Адлар услышал тихий стук, повернул голову. После получаса разглядывания пляшущего в каменной нише пламени перед глазами плавали тёмные пятна.
– Выглядишь усталым, – заметила Радка. Она больше не заигрывала, не насмехалась. Сидела, закутавшись в свисающее с кресла одеяло и подтянув ноги к груди. – Как прошёл этот ваш ритуал? Твой новый друг в восторге от перспективы умереть рядом со своим королём?
– Сосудам не положено быть от чего-либо в восторге.
– Имени у твоего «сосуда» тоже нет?
– Я не спросил.
Повисла тишина, сочащаяся невысказанным, и на лицо скользнула неприятная усмешка.
– Хочешь что-то сказать – скажи, Рада. Я тебя за это не убиваю, могла уже убедиться.
Рада отвернулась, дёрнула голым плечом. Скинула одеяло, неспешно подошла к вороху одежды на кровати, вытащила за рукав свою рубаху, натянула. Замотала волосы в небрежный пучок, замерла, спросила, не оглядываясь:
– Ты правда ощущаешь его теперь как самого себя?
– Нет.
– Я слышала, это происходит постепенно.
– Ты удивительного много всего слышишь.
– Я слышала ещё кое-что. – Радка повернулась рывком, затянула тугой ремень, и только теперь Адлар понял – злится она по-настоящему. – Что эти ваши «сосуды» тоже начинают чувствовать вас, как самих себя. Видеть ваши сны, мысли ваши слышать. Поэтому им запрещено разговаривать после принесения клятвы. Чтобы бедняжки не рассказали всему свету, что господа маги – те ещё засранцы.
Адлар тихо и медленно выдохнул. Пальцы стиснули подлокотники кресла.
– Рада…
– Уже ухожу, Величество.
Она подобрала туфли, но обувать не стала, понесла прямо так, в руке. Захотелось остановить и приказать одеться нормально – в конце концов, она из королевских покоев выходит, а не абы откуда. Радка угадала его мысли – обернулась от двери, сощурилась:
– Удивительно, чего это ты так из-за него разволновался. Ты становишься кретином, только когда тебя что-то цепляет. Что в нём такого, в этом твоём дружке, что ты ворчишь, как моя столетняя бабка?
– Покиньте мои покои, Радон, – приказал Адлар, остудив голос до того, каким разговаривал на скучных церемониях.
Радка выпрямила спину, поклонилась и вышла, не проронив больше ни слова.
Когда Тиль был ещё маленький, одноглазая бабка Моривиль говорила: «В день дурной рождён, так и жить будет дурно». Бабка-то была та ещё балаболка, да и присказку свою вспоминала, когда Тиль ей ведро на ногу уронит или туфли её стащит и курам подложит, но, если уж честно – в ту ночь, когда Тиль родился, по деревне такой мор прошёл, что наутро ни кур, ни коров не осталось. Все лежали мёртвые, ни ножом не тронутые, ни чем ещё. Потом-то известно стало, что в соседней деревне на лихого была охота: маги приезжали сцапать да казнить, а тот удрал и таился в погребе у старого Финна, который не совался туда и знать не знал. Кончилось-то всё как водится: поймали, уволокли и кости огню предали, как с лихими и положено. А только Тиль столько сказок про себя наслушался – ну хоть книжку пиши да картинки рисуй.
Одни говорили – мать его родила мёртвого, а потом поворожила, и жизнь-то в него потекла со всей округи. Другие твердили – живым родился, нормальным, только не от папки своего, а от мага какого странствующего, с кровью их лютой, то бишь и не к сиське первым делом приложился, а ко всему кругом, что дышит.
У Тиля любимая сказка другая была – что он так же вот от мага нагулян, а кругом всё мрет, если Тилю не дать, что он хочет. Расстроишь дитя – и прощай полдеревни. Тиль, когда узнал, не смог не поглумиться: вот соседка на него раз накричала, так он ночью полкурятника у неё вынес, да так чисто, словно Ташш сама прибрала. Соседка в холод, а Тиль у забора её прогуливается туда-сюда, насвистывает. Соседка в плач, ему в ноги, «прости, прости дуру!». Простил он её тогда за десять банок повидла и мешочек сахара – тяжёлый, в кулак не помещался.
Ему эта сказка потом ещё много добра принесла – и проблем, когда мамка узнала.
А все же Моривиль, собака старая, не соврала – жил Тиль и вправду как-то дурно.
И недолго ему, видать, оставалось.
Тиль постучал костяшками по мутному стеклу. Пробежался пальцами по стыку стекла и камня – сидело как влитое, ни рамы, ни ручки, чтоб потянуть и впустить в эту клятую клетушку глоток воздуха. Снаружи-то недурно сейчас – стыло поутру, зимние ветра с осенними миловались, и пахло то листьями прелыми, то снегом, ещё не выпавшим.
Только ему, Тилю, может, до снега и не дожить.
Рука дрогнула. Ладонь сложилась в кулак, стукнула толстое стекло. Тиль отвернулся, задёрнул тяжёлые шторы. Отступил на шаг, оглядел их хорошенько – ну вы посмотрите, метров пять на эту красотень угрохали. Да это тряпьё продать – год жить припеваючи можно. И вышивка золотыми нитями, ну конечно. Тиль тряхнул головой, откидывая растрёпанные кудри с лица, протянул руку, дёрнул ненавистную штору. Та не поддалась. Дёрнул снова, почти повис на ней. Изогнул уголок рта, услышав треск.
