Если бы Тиль и не знал ещё ничего про всякую там магию, ему бы хватило ума понять, что это всё не очень-то хорошо. А он, к сожалению, что-то знал и потому понимал – не просто «не очень-то хорошо», а кошмарно, бесповоротно и трагично
– Ты, – сказал Адо, – везде и всегда лезешь.
Он смотрел вдаль с лицом человека, приговорённого не к казни, но к очень, очень тяжёлой жизни. И так оно, пожалуй, и было. По лбу его полз перепутавший время суток и время года древесный жук, подёргивая блестящими крылышками, и Адо игнорировал его, будто теперь-то, когда всё проиграно и даже помереть не удалось, терять нечего – пусть, значит, ползает.
– Твои ручные собачки сами меня выбрали, – отмахнулся Тиль, – с них и спрашивай. Там ещё куча дурацких преступников плевалась в стены, могли взять кого-то нормального, и было бы у тебя сейчас всё лучше всех. Я, кстати, вот чего не понял: на мне-то твоё проклятие осталось? Мне пора помирать будет через пару деньков или не пора?
Он сам отлично чувствовал – не пора, и не скоро будет пора, и остальные, наверное, чувствовали то же самое, потому что никто ему не ответил.
Когда свечение угасло окончательно, лишив землю остатков благословения, Адо медленно выдохнул, повернул голову и самым ровным на свете голосом уточнил:
– Так что ты там поклялся исправить?
– М-м… Всё? – безмятежно припомнил Тиль.
– Всё, – повторил Адо с тихой обречённостью и закрыл глаза, словно видеть не желал больше эту довольную физиономию.
Но он, конечно, сделал это нарочно.
Это была, выходит, целая третья его шутка на памяти Тиля.
Не так уж он и безнадёжен.
