В Одессе нет улицы Лазаря Кармена, популярного когда-то писателя, любимца одесских улиц, любимца местных «портосов»: портовых рабочих, бродяг, забияк. «Кармена прекрасно знала одесская улица», – пишет в воспоминаниях об «Одесских новостях» В. Львов-Рогачевский, – «некоторые номера газет с его фельетонами об одесских каменоломнях, о жизни портовых рабочих, о бывших людях, опустившихся на дно, читались нарасхват… Его все знали в Одессе, знали и любили». И… забыли?..Он остался героем чужих мемуаров (своих написать не успел), остался частью своего времени, ставшего историческим прошлым, и там, в прошлом времени, остались его рассказы и их персонажи. Творчество Кармена персонажами переполнено. Он преисполнен такой любви к человекам, грубым и смешным, измордованным и мечтательно изнеженным, что старается перезнакомить читателей со всем остальным человечеством.
ПОСВЯЩАЕТСЯ В. ГАРШИНУ
– Старшина!
– Что, Стрижик?
– А я спать лягу.
– Надо раньше котел окончить. Экзамен скоро.
– А пусть им издохнуть с экзаменом. Я и так наработался. Две топки, все связи, заогненный ящик почистил. Десять часов работал. Я на полчасика лягу. Жалко тебе, что ли?
– Жалко не жалко, а вот хозяин узнает, и нагорит. Ну, да бог с тобой, ляг. Мы за тебя уж поработаем.
В котле о трех топках было невыносимо жарко, душно.
Свечи от жары таяли, поминутно гасли и вспыхивали, вырисовывая по углам и меж горячих труб жарящихся, как на вертелах, детишек.
Тоненькие, полуодетые и сонные, они апатично выстукивали молоточками трубы, и казалось, вот-вот молоточки выпадут из их рук, выпадут свечи, и они сомкнут глаза.
Сверху, с палубы, слабыми отголосками доносились стук и визг подъемных паровых кранов, ржание лошадей и мычание коров, погружаемых в трюмы, голоса капитана, матросов и заунывное рабочих: «Вира помалу, майна, банда».
Стрижик – мальчик лет двенадцати, с острой и лукавой мордочкой, карими глазками и курчавой головкой, получив от старшины разрешение, слез с заогненного ящика, потушил растаявшую и слившуюся в один нагар свечу, раза два зевнул, согнулся и сунулся комком под третью топку.
Несколько минут Стрижик не мог заснуть. Над ним, под ударами шести молоточков, стонали связи и трубы, стонал заогненный ящик, и от этих стонов котел, это «пароходное сердце», казалось, не выдержит и лопнет.
Но как ни стонал терзаемый молоточками котел, слабость и утомление взяли свое.
Разбитый десятью часами работы, Стрижик сжался в еще меньший комок, подпер ручонкой свою курчавую головку, и скоро послышалось его ровное и спокойное дыхание.
Стрижик заснул. И снилось ему:
Он, Мишка Рябой, Ванька Колдун, Семка Клоп и Федька Дикарь сидят под эстакадой и играют в карты. В «три листика с подходцем».
Мишка Рябой проигрался. Два рубля проиграл и злой такой.
– Что ставишь? – спрашивает Рябого Колдун.
– Пиджак.
– Идет! Пас! Давай пиджак!
– На, давись! Боком он у тебя вылезет. Ставлю жилетку!
– Пас! Я выиграл! – радуется опять Колдун. – Давай жилетку! Что еще ставишь?
– Картуз!
– Пас! Картуз давай!
Стрижик во сне улыбнулся. Откуда ни возьмись – стражник.
– Ах вы, картежники! Вот я вас!
Все разбежались кто куда. Колдун растерял пиджак и жилетку. А стражник:
– Держи!
Снилась Стрижику дальше – зима.
Он и Семка Клоп лежат в бочке на набережной. Оба скрипят зубами, как волченята, обнялись и зарылись в солому. А ветер – у, какой злой! Так и шарит, валит клепки, тюки, черепицу, рвет электрические провода, эстакаду, залезает к ним в бочку и наносит снегу.
Снился ему и моряк.
Моряк этот держит его крепко-крепко и толкает в топку. А в топке – огонь страшнейший.
Как пташка, бьется у него в руках Стрижик и плачет.
Вдруг является господин, добрый такой, ласковый, и кричит моряку:
– Не сметь, не пущу, отдай его!
Моряк разжал руки и выпустил Стрижика.
Снилось Стрижику после, что лежит он у обжорки пьяный-пьянехонький. Дикари напоили его.
Лежит он, а из головки его бежит кровь. Кадык (вор) разбил ему камнем голову. Кровь бежит, и он тяжело дышит. Глазки у него смыкаются.
Снилось ему еще, что сидит он в школе. И не один он. Тут и Мишка Рябой, и Ванька Колдун, и Семка Клоп, и Федька Дикарь. Все «свои», знакомые – шарики. Мордочки у них чистенькие, беленькие, как фарфоровые писанки, глазки сияют, волосенки подстрижены и намаслены, и на всех – новая одежонка.
Все сидят и слушают. В классе тихо, и учитель с красным длинным носом читает. Читает все такое чудное: про «Волка и лисицу», «Красную Шапочку», «Козлика и его деточек».
Спит Стрижик, улыбается во сне, и снится ему, снится.
А товарищи заканчивают работу. Чистят последнюю трубку. И теперь все слабее и слабее звучат молоточки, слабее стонут связи и трубы.
Скоро оборвется стон, и «сердце», как бы истекшее кровью, смолкнет и перестанет биться.
Вот просунулась в горловину котла голова кочегара.
– Кончили? – спросил он.
– Кончили!
Кочегар вынул голову, и из котла вынырнул мальчуган с открытой грудью и лицом, выпачканным накипью.
– Все, старшина, в порядке?
– Все, Еремеич.
– Заогненный ящик почистили?
– Почистили.
– И связи тоже?
– Тоже.
– Экзаменовать, значит, не надо?
– Не надо.
– Смотри-и! Ну, ладно. Иду зарядить топки и пустить воду.
Кочегар исчез. Старшина же, утирая рукавом лицо и втягивая с наслаждением свежий морской воздух, вливающийся свободной струей сверху через железные решетки и входы в машинную, сел на корточки у края горловины.
В горловине блеснула свеча, и вылез другой шарик.
– Какой час? – спросил он старшину.
– Два будет.
– А чтоб им света не видать! – выругался тот энергично и зло сплюнул.
– Кому? – спросил старшина.
– Известно, не мне. Ну, и общество же! До двух часов людей мучает.
– Каких людей?
– А таких! Что, мы не люди?
– Выходит, не люди.
– Ты вот, старшина, – горячился сморчок, шарик, – рассуди сам. Отчего нас так поздно держат?
– А то как же? Пароход, умник ты этакий, ведь срочный. Сегодня итить ему надо.
