Чтобы отвлечься, я стал вглядываться в текучий туман. Изредка он разрывался, и становились видны поросшие деревьями каменистые склоны. Совсем по-другому я представлял себе горы. Наверное, такими, как рисуют их художники: голубыми силуэтами, затерявшимися между нагромождениями облаков, или такими, как рисуют их дети — коричневыми, с белой короной снега. Но никогда я не мог себе представить их
Через пару минут маг вернулся, оторвав меня от размышлений, и взглядом указал на землю Я тяжело вздохнул и лег. Мастер присел надо мной и стал прощупывать позвоночник Вдруг он заговорил:
— Перелом, конечно, я не… заколдовал. Даже звучит забавно. Позвонок раздроблен, но я делаю все необходимое, чтобы ты ничего не замечал. Как только мы доберемся до места, лучшие врачи сделают все необходимое. Спина восстановится, сомнений нет А вот что касается остального
Мне показалось, он покачал головой.
— Теперь ты зависишь от меня. Если меня не будет рядом с тобой утром и вечером, ты умрешь Если я умру — умрешь и ты В Форте у тебя еще будет шанс, но здесь — нет. Сейчас, чтобы жить, ты выпиваешь мои силы. Будь благодарен, что я даю их тебе. Мою печать на тебе никто не тронет Никто не поможет излечить твой недуг.
— Это несправедливо.
— У каждого своя справедливость, твоя теперь выглядит так: дважды в день ты будешь просить меня о помощи и я не буду тебе отказывать.
— Завидная участь, до смерти ходить за тобой, как привязанный.
— Только до тех пор, пока сам не сможешь исправить то, что я сделал Все, собирайся Через полчаса выступим..
Как только затихло эхо этих слов, из-за камней вышел Дон и как ни в чем небывало направился к лошадям
Мы не разговаривали. Влага так искажала звуки, что иногда мне казалось, за нами скачет целый отряд, и тогда кровь стыла у меня в жилах. Я боялся произнести слово, боялся, что вместе со звуком горы украдут часть меня самого. Дымка мешала дышать. Казалось, я с каждым вдохом глотаю полстакана воды. Туман вставал пеленой перед глазами так, что я видел лишь уши своей лошади, а впереди он и вовсе сгустился в непроницаемую стену.
Когда, наконец, ущелья остались позади и мы стали неотвратимо взбираться вверх, я вздохнул свободнее. Лошади поднялись выше мглы, оставив ее плескаться неровным, колышущимся от дуновения ветра, океаном, и это казалось мне диковинным и красивым.
Мы шли все вверх и вверх по усыпанному ржавой хвоей склону, по едва заметной, судорожно изгибающейся между наваленными серыми камнями и тонкими деревьями тропе туда, где нас ждал первый перевал, за которым высились все новые и новые, еще более отстраненные, усыпанные белым снегом вершины.
К середине дня разгулялось. Тучи в почтении расступились, и солнце погнало прочь сумрак, сделало редкие деревья вокруг пронзительно яркими. Запах хвои поднялся в воздух, но теплее не стало. Пусть там внизу на равнинах все еще царило долгое лето, здесь всегда было холодно.
Мы частенько спешивались. Не везде кони могли пройти, не везде им доверяли пройти. Тропинка, присыпанная хвоей, была обманчива, она часто подступала к самым краям обрывов и заглядывала вниз, давая нам возможность заглянуть туда вместе с ней, и тогда я поражался безрассудной конской смелости. Будь моя воля, я бы отступил, но животные не знали подобных предрассудков.
Но там, где начинались сыпучие склоны, мы брали лошадей под уздцы, и тогда путь становился намного труднее. Не раз из-под моих ног и из-под копыт лошади летели вниз гранитные осколки, и тогда пусто становилось внутри.
В середине дня я упал. Мне показалось, я соскальзываю, но склон здесь был более пологим, и я лишь немного съехал вместе со слоем хвои. Дон, шедший за мной, велел быть осторожнее. Я отстранено подумал, что это было в моих интересах.
