И слова эти не были пустым звоном, поддавшись на который доверчивый покупатель тотчас ощутил бы тщетность потраченных усилий. За те четверть века, что семья Этерп держала магазин, окрестные конкуренты один за другим вынуждены были признать, что им не стоит переходить дорогу. Такой успех был признанием коммерческой гениальности и замечательного артистизма семейства. Всегда готовые уступить клиенту в цене, угодить ему качеством и ассортиментом товара, в вопросах символов вечной скорби Этерп никогда не отказывались ни от каких новшеств. По правде сказать, душой дома была мадам Этерп. Эта высокая, жилистая и крикливая дама, словно торнадо, тащила за собой шестидесятилетнего муженька, типа во всех отношениях пожухлого и робкого. Когда раздавался ее призыв: «Виктор!», он вздрагивал так, будто ему приставляли к сердцу револьвер. А если она трепала его по шевелюре, втягивал голову в плечи на манер провинившейся черепахи. Поскольку они не держали ни одного работника, а Виктор сложения был хилого, всю тяжелую работу мадам Этерп тянула сама – опускала и поднимала тяжелые железные жалюзи, вскрывала ящики и, борцовски пыхтя, перетаскивала с места на место имевшийся товар, по большей части – из мрамора и тесаного камня. Виктору же не оставалось ничего иного – только убирать в латунную оправу стеклянные жемчужины. И он радостно возился с ними, составляя жалкую цветовую гамму. Мадам Этерп рассказывала соседям, что пальчики у него – как у феи.
Однажды вечером, перед самым закрытием, пока мадам Этерп подсчитывала выручку, в лавку вошел незнакомец лет этак семидесяти. Озабоченный вид выдавал в нем серьезного покупателя. Мадам Этерп маслянистым голосом обратилась к нему:
– Чего-нибудь желаете, мсье?
Тот ответил:
– Хотелось бы взглянуть на ваши венки.
– Прошу, прошу вас, – любезно засюсюкала мадам Этерп, – они как раз все здесь. Какая цена вас бы устроила?
Обнадежив посетителя подобной преамбулой, мадам Этерп потащила его на осмотр. Вдоль стен лавки лежали горы погребальных спасательных кругов – из металлических лавровых листьев, из небьющихся роз, неувядаемых незабудок, нетленного плюща. Все они свидетельствовали о долговечности людской скорби и подходили любому сердцу, с любым кошельком. Мрачность самих венков тут и там оживляли густо-фиолетовые ленты: «Моей нежной маме», «Любимому брату», «Милому кузену», «Дорогому отцу», «Моей молочной сестре», «Моей единственной…» В этих избитых фразах содержалось все человеческое горе, разложенное на кусочки. Нечасто кто-либо из покупателей настаивал на специальной формулировке, чтобы выразить свое горе.
– Можете сами убедиться, – заметила мадам Этерп, – у нас очень широкий выбор. Что есть то есть…
Стараясь не задеть посетителя неуместной настойчивостью, а привлечь его внимание к качеству предлагаемого товара, она давала пояснения учтиво и в то же время слегка печально, сопровождая их сдержанной жестикуляцией. Исходя из опыта, она знала, как трудно заставить клиента, выбирающего венок, позабыть, что удача продавца всегда опирается на потери покупателя. Из вежливости соболезнуя его горю, она осторожно начала:
– Такие, как вы, мсье, часто встретившись с подобными хлопотами, не решаются выбирать и покупают первое, что подвернется под руку. Если вы не будете против, я бы вам посоветовала…
– Не нужны мне ваши советы, – отрезал мужчина.
– Незабудки видны издалека, – невозмутимо продолжала мадам Этерп, – зато фиалки, которые мы делаем, радуют глаз своей сдержанностью. Что касается фарфоровых роз, я бы вам порекомендовала их для усопших в юношеском возрасте или женского пола. Не будет ли бестактностью с моей стороны поинтересоваться степенью вашего родства с покойником?
При этих словах лицо незнакомца исказила гримаса неподдельного физического страдания. Глаза его остановились, губы свело в две тонкие складки. Он глубоко вздохнул и переспросил:
– Степень родства?
– Ну да, – ответила мадам Этерп, – о ком идет речь – о мужчине, о женщине?
– О мужчине.
– Кем вы ему доводитесь?
Покупатель вздернул подбородок и окатил взглядом лицо мадам Этерп, словно струей холодной воды.
– Ваше любопытство весьма подозрительно, мадам.
– Вовсе это не любопытство, – проворчала мадам Этерп. – Я должна расспросить вас об этом, чтобы знать, кому вы собираетесь писать посвящение – отцу, брату, племяннику…
Мужчина прервал нетерпеливым жестом этот мартиролог:
– Мне нужно по одному на каждого.
– Простите? – чуть не поперхнулась мадам Этерп.
– По одному на каждого, – раздраженно повторил человек, – но только мужскому полу. Это ясно?
Мадам Этерп сглотнула слюну и замямлила:
– Ладно, мсье, значит, дорогому отцу, дорогому брату, дорогому сыну, дорогому племяннику…
– А еще дорогому дяде, – добавил мужчина с подозрительной горячностью, – дорогому кузену, дорогому другу, дорогому коллеге, дорогому соседу, тестю, зятю! Всем, кто есть!
Его глаза сверкнули недоброй заносчивостью, щеки разрумянились от прилившей к ним крови. Несомненно, он полоумен – или вообще маньяк, а может, даже изувер. Мадам Этерп, до смерти напуганная, юркнула за прилавок и позвала:
