Сказано это было так безапелляционно, что несчастный не осмелился что-либо возразить. Он осторожно поднял пса величиной с теленка и, пыхтя и пошатываясь, направился к выходу. Автомобиль с виду казался маленьким для животного, и мадам де Монкайю придерживала дверцу, тем самым помогая папаше Табюзу устроиться со своей ношей в салоне. Когда Бубуль со всеми своими блохами оказался наконец на мягком сиденье, он издал глубокий вздох и закрыл глаза. Вне всякого сомнения, весь этот шик показался ему прихожей рая.
Автомобиль медленно тронулся с места, пес заскулил, папаша Табюз зашмыгал носом, а мадам де Монкайю, держась обеими руками за баранку, невозмутимо повторяла:
– Мы вылечим его! Вот увидите, мы его вылечим!
– Вы такая добрая, мадам! – воскликнул папаша Табюз. – Как же мне вас отблагодарить? Послушайте, если Бубуль выкарабкается, я подарю его вам!
Она тут же заподозрила хозяина в желании избавиться от своего пса и возразила:
– Нет, потеря хозяина собаку может очень огорчить, но я обещаю не забывать про него и буду часто вас навещать.
– Спасибо! – ответил папаша Табюз. – Это его так обрадует! Не так ли, Бубуль?
Но Бубуль был настолько плох, что ничего не ответил.
– Я думаю, он справится, – вновь забубнил папаша Табюз, – только нельзя ли ехать побыстрее?
– Можно, друг мой! – ответила мадам де Монкайю.
Она нажала на акселератор, капот автомобиля задрожал, будто крышка закипающего котелка, и пейзаж за окном, взбесившись, ринулся наперегонки с летящими мимо телеграфными столбами. Даже в городе она продолжала мчаться так, что папаша Табюз, поначалу опасавшийся за жизнь своего Бубуля, теперь боялся за себя самого.
Наконец они прибыли на место. Домик ветеринара из красного кирпича утопал в чахлом саду, дорожки которого были засыпаны морским ракушечником. Вдоль них тут и там для оживления всего ансамбля среди булыжников сидели большие разукрашенные фарфоровые жабы.
Пес огромной и рыхлой тушей был извлечен из нутра машины с большим трудом. Папаша Табюз обхватил его обеими руками под передними лапами, мадам де Монкайю досталась задняя часть туловища, и, передвигаясь наискосок друг к другу, мелкими шажками, подобно грузчикам, они дотащили пса до самого крыльца. В приемной не было ни души, а витал лишь стойкий запах фенола вперемешку с вонью влажной шерсти.
Вдруг словно из воздуха возникла некая особа коренастого телосложения – с бульдожьей физиономией и половой тряпкой в руках – и, признав лучшую клиентку патрона, рассыпалась в извинениях:
– Вам так не повезло, мадам! Он только что уехал! Его вызвали к корове, которая вот-вот должна отелиться, а это может сильно затянуться, если бы вы могли набраться терпения…
– Мы-то – да, – прервала ее мадам де Монкайю, – а вот он – нет!
– И все же попробуйте! Я отведу вас в отдельную комнату, а как доктор вернется, он тут же займется вами.
Она отвела посетителей в небольшую светлую комнату и помогла уложить Бубуля на операционный стол. Повсюду вдоль стен в стеклянных шкафах сверкали склянки с разными этикетками и острые инструменты из нержавеющей стали. Псу было все так же плохо, он лежал на столе, как большой мешок картошки, и жалобно поскуливал.
– Бедный мой толстяк! – вздохнула коренастая особа. – Тебя хоть на машине привезли?
– Да, – ответил папаша Табюз.
– Вы его привезли, чтобы усыпить?
У папаши Табюза еще больше округлились и без того выпуклые глаза:
– Что значит – усыпить?
– Ну, сделать укол, – пояснила особа.
Папаша Табюз опустил голову. Две слезинки скатились по его щекам и затерялись в усах.
– Посмотрим, что скажет доктор, – процедила сквозь зубы мадам де Монкайю, устраиваясь в кресле. Папаша Табюз стоял возле собаки и почесывал ей то затылок, то за ухом. Особа удалилась, мадам де Монкайю заговорила:
– Знаете, Табюз, для таких сильно раненых животных, как Бубуль, укол – это все равно что облегчение.
Из сострадания она готовила его к худшему.
– Да-да, – промямлил в ответ отец Табюз.
– Уверяю вас, мне и самой приходилось делать уколы кошкам и собакам, которые были обречены, – продолжала она, – но это не означает, что я не люблю животных! Не так ли?
– О да, мадам.
– Успокойтесь, заведете себе другого.
– После Бубуля – нет. Этот пес, мадам, – он как мое второе «я», я с ним разговаривал, он все понимал, даже то, о чем я просто думал. Я, бывало, как увижу его, так и сам хочу бежать за ним на четырех лапах…
Его простота тронула мадам де Монкайю.
– Вы славный малый, Табюз, – похвалила она.
