Как-то утром, собравшись с духом, он вместо второго билетика протянул ей листок бумаги, на котором написал такие вот простые слова: «Мадемуазель, как ваше имя?» Безо всякого смущения она вооружилась своим тяжелым компостером и, с очаровательным кокетством зарядив в него предложенный листок, ловко пробила несколько отверстий. Дырочки сложились в три буквы: Ева. Ее зовут Ева! Да мог ли он сомневаться? Первая женщина, единственная женщина, женщина!.. Быстрее, достать из кармана другой листок и начиркать на нем: «Не согласились бы вы пойти куда-нибудь со мной сегодня вечером?» Вновь ответ был пробит с обескураживающей ловкостью: «Нет». «Может, в другой раз?» – спросил он и на этот раз письменно. Она тихо покачала головой, загадочно и едва заметно надула губки, а компостер в ее бледной руке с траурной каемкой под ногтями весело застучал. «Может быть», – прочитал мсье Кокерико де ля Мартиньер, забрав листок, и жгучая радость забурлила в нем. С десяток стоящих позади запротестовали:
– Скоро закончится эта комедия, эй?
Шагая по облакам, подталкиваемый в спину глупой толпой, мсье Кокерико де ля Мартиньер удалился.
В конторе у него времени, чтобы насладиться своим счастьем, не оказалось. Каждые три минуты звонил телефон – все упрекали его за то, что увеличение зарплаты персоналу он не согласовал с экономистами. Подобное решение, как утверждали эти знатоки денежного обращения, могло трагически отразиться на рынке рабочей силы. Мсье Кокерико де ля Мартиньер выслушивал все это вполуха и любовно разглядывал пробитые Евой билетики, вывешенные в рамке на стене.
Он предпочел бы забыть обо всем на свете и думать лишь о ней, но с каждой неделей ситуация все больше усложнялась. Новость о благородной инициативе с молниеносной быстротой разнеслась по Франции, повсюду нарастала социальная напряженность. На многих предприятиях рабочие требовали довести их положение до уровня, принятого в компании «Ниагара». Удивленные размахом движения, многие профсоюзы поспешили его поддержать, дабы их не могли обвинить в политической индифферентности. Начались забастовки, переросшие в уличные манифестации, некоторые директора со слабыми поджилками распрощались с креслами, парламент разволновался, правительство закачалось и, как и следовало ожидать, с частного сектора возбуждение перекинулось на сектор государственный.
Подойдя к входу в метро, мсье Кокерико де ля Мартиньер наткнулся на запертую решетку. Подняв голову, он прочел объявление, что движение поездов остановлено до особого распоряжения. Его охватил страх – он будто очутился перед входом в склеп. Вместо тепла и любви, на которые у него, казалось, были все права, перед ним разверзлись пустота, потемки и тишина покинутой подземки. Душа его при мысли, что он, пусть и ненамеренно, но сам повинен во всех этих неприятностях, наполнилась отчаянием. Доброе намерение обернулось против него же, словно сам Господь решил наказать его за излишнюю любовь к людям. Со слезами на глазах он вызвал личного шофера, не участвовавшего в забастовке, чтобы тот отвез его в контору.
Теперь ход жизни его постоянно прерывался – он вынужден был улаживать общественные конфликты, которые сам же и развязал ненароком и главной жертвой которых, как ему казалось, сам же оказался. Он покупал все газеты, слушал все передачи по радио в надежде отыскать возможность компромисса между руководящим персоналом и рабочими. Правительство учредило «Комитет мудрецов», поручив ему улаживание проблем с представителями профсоюзов. Этим господам понадобилось на согласование рабочей программы всего четыре дня, после чего под большим секретом началась делиберализация. Время от времени в прессе публиковались краткие правительственные коммюнике с сообщениями, что «не все пункты сняты с повестки дня», или что «некоторые детали уточняются», хотя «основные» решаются. В преддверии длительного противостояния министерство занятости организовывало альтернативный общественный транспорт.
Каждое утро мсье Кокерико де ля Мартиньер садился в машину и всякий раз заставлял шофера останавливаться перед непреклонно закрытым входом в метро. Он клял себя за то, что не спросил у Евы фамилию и адрес. Где она теперь? Как ее искать? Он снова и снова представлял ее в маленькой пилотке, с большим компостером, и жалость к себе, грусть и бешенство сжимали ему сердце. Она заняла в его жизни слишком большое место, он не мог больше без нее жить. Как только забастовка кончится, он тут же попросит ее руки. Но он ревнив, и чтобы она принадлежала только ему, он обяжет ее оставить работу. Дальше шли мечтания о долгих вечерах в кругу семьи: она, устроившись в кресле возле огня, пробивает билетики, которые он протягивает ей один за другим. Затем он разозлился на «мудрецов», которые не переставали мудрить. Скаредность государства оказалась скандальной. Это что же, для обездоленных не смогли найти требуемых ими четырех су? В эту минуту не было никого левее его самого.
