И три узких двери. За одной из них обнаружилась пустая комната без окон, помещение неизвестного назначения со столом по центру, на котором стоял переносной транзисторный радиоприёмник «Меридиан-210» в тёмно-коричневом деревянном корпусе. Впрочем, цвет под слоем пыли угадывался с трудом. Довольно стильный аппарат с выдвижной штыревой антенной и удобной ручкой. Крысы не смогли подняться по металлическим ножкам стола, и приёмник уцелел. Зачем его тут поставили, такого одинокого? Никакой логики.
– Пока что нам везёт, – усмехнулся я. – Как думаете, оживить можно?
– Спецы решат, – уклончиво ответила Ирина.
Вторая дверь вела в небольшой коридор с совмещённым туалетом и кладовкой, где хранились скребки, веники, мётлы, две швабры и пара вёдер. Здесь же был вход в каморку кассы с окошком, выходящим на перрон. Видно две цистерны, что в них залито?
– Спирт! – смело озвучил Пикачёв, прочитав мои мысли.
– Вам лишь бы нажраться, – беззлобно бросила Кретова.
– У Казаникова нажрёшься, как же… – проворчал я. – Чтобы нажраться, надо чаще в Передел ездить, а не на заброшенные желдорстанции.
– Помечтали? Заканчиваем с вокзалом и идём дальше, – поторопила нас Ирка.
В третью дверь мы вошли практически одновременно. Одновременно же и застыли.
– Вот знал я, что лопаты надо было на гравилёт закинуть, – тихо сказал Спика.
Теперь уже можно признать: группа действительно становится похоронной командой. Судя по всему, скелет осыпался на пол, изначально же человек умер в положении сидя у стены возле окна. Если бы не одежда и оружие, его вполне можно было принять за немца, третьего из разведгруппы. История повторяется. Вот и остатки бинтов.
– Это наш, русский, – глухо сказала Ирина.
Даже в таком ракурсе можно было безошибочно определить, что человек мертв уже давно. Кожа на серо-коричневом лице превратилась в пергамент, частично сползший с черепа клочьями, один глаз устрашающе смотрел сквозь нас пустым высохшим взором, а вместо второго зияла черная дыра. Зато образцово белые зубы покойника находились в отличной сохранности и на виду, лишенные естественного покрова щёк и губ…
Простенький брезентовый рюкзак среднего размера лежит рядом, куртка типа анорак защитного цвета, выгоревшая панамка-афганка… Хорошие раньше красители и ткани выпускали, вещи почти не состарились. Даже цвет не изменился. Здесь тоже хватало стреляных гильз.
– В окно гляньте, – негромко предложил Спика.
Думаю, что эта комнатка, как и помещение без окон напротив, предназначены для начальника вокзала и дежурного по станции. С этой точки отлично просматривались ворота гаража и вход в диспетчерскую. Стрелять удобно.
– Вот отсюда он по фрицам и врезал, – задумчиво сказала наш командир, поднимая с пола тяжёлый ручной пулемёт на разложенных сошках.
– А они ответили, – буркнул я, разглядывая пулевые отметины на стене.
– Не факт, – качнула головой Ирина, – мог и он ответочку загнать, будучи подраненным.
– Сейчас уже не угадать… – вздохнул я невесело.
– Дегтярёва пехотный, ДП, – поторопился Спика, желая вслух определить оружие первым. – Дай подержать!
– С радостью, таскай! – усмехнулась Кретова, передавая ему ношу массой почти в одиннадцать килограммов. – Что притих, Рубин, о чём размышляешь?
– Его звали Исайкин О. Олег? – предположил я, показывая напарникам изнанку головного убора и надпись, сделанную там чернильным карандашом.
Молодые уже и не знают, что это такое, а вот в войсках запасы чернильных карандашей еще долго оставались. Знаю, что у Деда есть несколько штук. Никому не даёт. В Советском Союзе химическими карандашами писали письма или просто рисовали. Послюнил и пиши, образовавшиеся чернила не смоются. В почтовых отделениях к столам были привязаны на веревочке именно химические карандаши, необходимые для заполнения различных бланков или указания адреса на деревянных посылочных ящиках. Они были удобны и в полевых условиях. Не нужны чернила в бутыльке, их можно было спокойно носить в кармане, а при необходимости просто заточить, да и клякс такие карандаши не оставляли. В армии ими частенько подписывали форму, чаще всего шапки, пилотки и панамы.
– Вдруг он не Исайкин, здесь чужую панамку добыл? – усомнился в моей версии Спика.
– А какие у нас есть варианты? – спросил я с раздражением, – Так мы хоть как-то останки идентифицируем, иначе воин останется безымянным. А он наш.
– Пусть будет Олегом Исайкиным, так и захороним, – сказала Кретова последнее слово.
Кивнув, я отодвинул штурмана от окна, высунулся, посмотрел на диспетчерскую, а потом наверх.
– Свесы кровли широкие, дождь в комнату не попадал. Поэтому пулемёт и не проржавел.
– На Жестянке, от дождей, шутишь? – криво усмехнулась Ирина. – Разве что на открытом воздухе будет лежать.
– Целенький! – Спика погладил рукой характерный раструб пламегасителя на стволе. – Вот только жутковато как-то…
– Что именно? – не поняла Кретова.
– Ну, при жутковатых обстоятельствах появился первый пулемёт в гарнизоне.
