Вот она, та самая западня на Торговца. Всего тридцать секунд до рекламной паузы, которая расскажет слушателю о великолепии какой-нибудь новой тачки из какой-нибудь далекой страны, или какого-нибудь нового сока из какого-нибудь далекого фрукта, так что самое время встрять между этой рекламой и болтовней Торговца, пришедшего на радиостанцию, чтобы рассказать о своей новой книге, или своей новой пьесе, или, например, о своем новом флаге. Самое время дать людям знать, не является ли эта болтовня такой же рекламой. Самое время теперь, когда ты убаюкала этого торговца, оглушить его каким-нибудь острым как бритва вопросом, на который нет ответа — вопросом в лоб, типа, что-ты-там-о-себе-возомнил; вопросом, на который у него коли и найдется ответ, то все равно не хватит времени, потому что уже пора поведать о великолепии новой тачки, изготовленной «Дэу», и пора поведать о великолепии экзотического сока, изготовленного «Си-спреем», и ничто не заставит слушателя заглотить все это, как торговец, попавшийся на крючок собственной напыщенности. И слушатели пригибаются к динамикам приемников, чтобы послушать, как беспомощно будет извиваться этот выведенный на чистую воду торговец, возомнивший себя благодетелем общества, но настолько глупый, что угодил в первую же расставленную на него беспощадным интеллектом ловушку. И слушатели ворчат, не веря своим ушам, и орут своим приемникам: «В каком, говорите, конкурсе участвует этот козел? В конкурсе мудаков, да?»
Итак, «что эти ваши разноцветные звезды, и эта ваша скала… чем они на деле помогут всем нам, а, Хантер?» И ее алебастровое лицо смотрит на меня в упор, а на застывших в нем осколках шрапнели играют отсветы от зависшей у нас над головами батареи микрофонов.
И колесики в моем мозгу упорно не желают цепляться друг за друга, и я слышу, как оглушительно громко тикают секунды пустого эфира — тикают в каких-то часах внутри меня, отсчитывающих, сколько времени потребуется, чтобы твоему достоинству пришел конец. В часах, о существовании которых в себе я даже не подозревал. И я, наверное, хватаю ртом воздух, как рыба на песке. И я слышу рядом с собой треск — это Абсолютный Рекс стискивает рукой пластиковую чашку, и на его розовой французской рубахе расплывается темное пятно от воды. И теперь он уже пытается сохранить равновесие, взмахивая руками и молотя ногами под столом, чтобы передние ножки его кресла коснулись ковра и он смог податься вперед, и схватить микрофон, и снова завладеть вниманием аудитории, и отплатить этой бледной сучке с заштукатуренной мордой, которая ухитрилась на ровном месте отдрючить нас по первое число.
И это классическое изваяние, повидавшее Мировую Войну, а то и две, смотрит прямо мне в глаза. И секунды пустого эфира оглушительно тикают где-то у меня внутри. И так до тех пор, пока Абсолютный Рекс не пересекает наконец ту границу равновесия, после которой передние ножки его кресла грохают об пол, и он ныряет к своему микрофону, и тогда она, вроде бы смотревшая только на меня, вытягивает указательный палец и небрежно касается им кнопки, и пустой эфир мгновенно наполняется благостным голосом американского дедушки, говорящего нам, что этот новый клюквенный сок — это абсолютный супер… среди соков, конечно.
И слушатели от Брума до Байрон-Бэя, почти прижимаясь ухом к динамику, слушают эту плодово-ягодную рекламу, потому что за ней извивается на крючке пойманный тепленьким торговец. И этот торговец — я.
И Абсолютный Рекс, который сдерживал свою ярость, чтобы сказать что-то австралийскому народу, слышит благостный голос седовласой Америки, прославляющей свою клюкву, и понимает, что мы не в прямом эфире, и вместо этого говорит кое-что Алебастровой Радио-Принцессе.
— Ах ты, п…да бледная, — говорит он.
Она морщит губы в наигранном потрясении, и нарочито закатывает глаза, и кладет ладонь с растопыренными пальцами себе на живот, словно готовая хлопнуться в обморок оскорбленная невинность… и тут же расплывается в улыбке и говорит: «Ошибочка по обоим пунктам».
И тут взвизгивает мой мобильник: «ТЫ НЕ МОЖЕШЬ… НЕ ОБРАЩАТЬ НА МЕНЯ ВНИМАНИЯ. ТЫ НЕ МОЖЕШЬ… НЕ ОБРАЩАТЬ НА МЕНЯ ВНИМАНИЯ». И оба застигнуты врасплох этим новым неожиданным участником их ссоры. Оба поворачиваются ко мне. И операторы срываются со своих рабочих мест и спешат в наш аквариум, чтобы ворваться в него и справиться с полтергейстом, от которого зашкаливает их стрелки и диоды. И когда я выуживаю из кармана мобильник, лица их перекашиваются от ярости, потому что они просили меня выключить телефон, если он у меня с собой, а я не только не выключил, но он еще и визжит, как псих в смирительной рубашке, а хвалебная ода клюквенному соку уже подходит к кульминации, и от крупного радиоскандала нас отделяет всего только реклама тачек «Дэу».
