– Смотри на меня, – Я зажимаю рану ладонью, давлю изо всех сил. – Не закрывай глаза, слышишь?
– Алина… – Он до сих пор пытается делать вид, что ему все нипочем. – Все нормально. Просто… черт…
– Заткнись, – я почти рычу. – Тебе нужен врач. Немедленно. Где Барковский?
Я ищу его глазами. Я все еще держу ладонь на ране, когда вижу, как вокруг постепенно меняется картинка. Выстрелы затихают, крики переходят на шепот. А на палубе появляется много незнакомых мужчин.
– Не стрелять! – отзывается эхом приказ Барковского, который доносится с другой стороны.
– Бабушка! – зову его, но следом осекаюсь.
Мой взгляд цепляет высокую фигуру Лебедева…
Да, это он.
Он здесь.
И он идет прямо ко мне.
– Все будет хорошо, – шепчу Герману, хотя хочу убедить в этом в первую очередь саму себя.
Я смотрю на Лебедева, он становится ближе с каждым шагом. Рядом с ним идут двое охранников, хотя в этом нет нужды. Совершенно очевидно, что его люди контролируют парковку. И приказ Барковского явно прозвучал, чтобы избежать бессмысленного кровопролития.
– Алина, – произносит Роман и останавливается рядом.
Его черные ботинки замирают рядом с плечом Третьякова. Герман дергается, на рефлексах пытаясь подняться и заслонить меня, но его тело пронзает резкая боль, и даже моих усилий хватает, чтобы удержать его на месте. Я отбрасываю волосы от лица и запрокидываю голову, чтобы лучше видеть Романа. На нем зеленая рубашка и светлые свободные брюки, штанины которых тоже уже промокли снизу.
– Здравствуй, – добавляет он и напряженно вглядывается в мое лицо, словно ищет там что-то.
– Здравствуй.
– Ты цела?
Я киваю. А Лебедев присаживается на корточки и бросает руки на свои бедра, собирая ладони в замок. Он без единой эмоции осматривается, цепляя взглядом состояние Германа и мои ладони, которые зажимают место ранения.
– Ему нужен врач, – произношу на выдохе. – Роман, пожалуйста…
Он снова смотрит на меня и щурится.
– Зачем? – вдруг спрашивает он холодным тоном.
– Он тяжело ранен, он может умереть.
– Это я вижу, – он кивает. – Я не понимаю, зачем его спасать. Зачем это тебе?
В его глазах открывается черная глубина, которую я не видела прежде. Но сейчас ничего остается, приходится нырнуть в нее и постараться не задохнуться. Я собираю оставшиеся силы и подаюсь к нему, чтобы между нашими лицами остались жалкие сантиметры.
– Ты же видишь, ты уже все понял, – говорю. – Мои пальцы дрожат, я бледная… Я напугана до ужаса, потому что не могу потерять его.
Лебедев усмехается, и эта эмоция мучительно застывает на его лице.
– Я люблю его, – я все равно договариваю, хотя инстинкт самосохранения требует противоположного.
– Не надо, – Герман вдруг подает голос. – Не проси его…
Третьяков откуда-то берет силы и переворачивается, хотя, видимо, собирался подняться. Его неумолимо тянет к земле, и мне не удается удержать его, он заваливается на бок, а я лишь успеваю обнять его за плечи и прижать к себе. Он утыкается виском в металлический пол, и по его лицу стекают капли воды. Ее не становится меньше, словно где-то перебили трубу или открыли люк, она затапливает почти всю парковку, и я вижу, как от тела Германа по ней расходятся красные хрупкие паутинки.
– Значит, это твой выбор? – спрашивает Лебедев и снова опускает голову, смотря на Третьякова, на его лице появляется брезгливость. – Ты хорошо подумала?
– Роман, ему очень нужен врач.
– Нет, – отрезает он.
– Боже! – Я срываюсь в слезы на мгновение, потому что чувствую, как утекает драгоценное время. – Я умоляю тебя!
Я выбрасываю руку вперед и касаюсь его плеча. Нажимаю сильнее, понимая, что он хочет сбросить мои пальцы. Но я тянусь к нему всем телом, почти падая на него, и не даю ему разорвать зрительный контакт.
– Он тонет, – выдыхаю ему в лицо. – Захлебывается без воздуха. Как твоя жена.
– Не смей…
– А я люблю его, как ты ее. Почему эта жестокость должна случиться снова? Если бы кто-то мог тогда спасти ее, подарить ей жизнь… Ты сейчас – этот кто-то. Ты слышишь? Ты можешь все исправить.
Я только в этот момент чувствую острую боль. Выбираюсь из морока и понимаю, что Роман до синяков сдавил мои плечи. Я дышу его загнанным дыханием и впитываю его гнев как губка. Он едва контролирует себя и, кажется, сейчас разорвет меня за то, что я сказала. Мне остается только смотреть в его глаза, в которых проносится калейдоскоп эмоций.
– Ты можешь все исправить, – повторяю. – Можешь… Я умоляю тебя. Не надо повторять то, что уже произошло. В жизни не должна всегда побеждать жестокость.
