С другой стороны хлопает дверь, когда Герман первым забирается в салон. Я тоже больше не медлю, устраиваюсь рядом с ним, а Барковский занимает место за рулем. Мы трогаемся почти неслышно, фары пока выключены, только мягкое рычание моторов нарушает тишину.
Турция ночью – это почти другой мир. Горы, чьи очертания едва угадываются в темноте, выглядят древними и молчаливыми. На склонах пляшут огоньки, там располагаются редкие дома и кажется, будто кто-то разлил золото по холмам. Асфальт местами обветшал, и машина мягко покачивается, когда колеса проходят очередной изгиб.
Я оборачиваюсь и вижу, что Герман смотрит вперед, чуть нахмурившись. Он почти не двигается, только иногда медленно сжимает и разжимает пальцы на коленях. Я тоже молчу. Не потому, что нечего сказать, а потому, что внутри все слишком хрупко.
Через час или, может быть, чуть больше мы выезжаем на прибрежное шоссе. И я вдруг ощущаю, как пахнет морем. Соленый ветер пробирается через приоткрытые окна, смешивается с пылью дороги и бензином, но его ни с чем не перепутаешь. Где-то впереди разносится глухой гудок. Корабль, может, баржа. Да, мы близко. Я приглядываюсь и вскоре вижу, как с правой стороны вырастает небольшой порт.
Я не ожидала, что море будет таким черным. Оно не переливается, оно поглощает свет. Лишь изредка на волнах отражаются синие и красные отблески фонарей. Судно ждет нас в отдаленной части причала, где бетон мокрый от соленого ветра, а в воздухе витает густой запах мазута и металла.
Когда подъезжаем ближе, я различаю очертания большого корабля. Он не пассажирский и не грузовой, что-то между. Внизу открыт отсек, и яркий белый свет льется из его нутра, показывая направление для парковки.
Наша машина плавно въезжает на платформу. Колеса гулко отдаются по металлическому настилу судна, и это эхо будто пробегает у меня внутри. В следующее мгновение на борт заходят две машины охраны. Я слышу команды – громкие, рваные, на языке, который не понимаю. То ли турецкий, то ли сербский, то ли смесь портового жаргона. На фоне слышится скрип тросов, шелест воды, глухие удары якоря.
Я сижу в полумраке внутри машины и сжимаю подлокотник. Слышу, как Барковский глушит мотор и выходит первым. Вскоре рядом открывается дверца. Герман наклоняется, подает мне руку, и я, не раздумывая, беру ее. Его пальцы такие теплые и крепкие. Я была права, когда думала, что с его прикосновением сразу станет легче и спокойнее.
Я выхожу из машины, ступаю на металлический настил, и первое, что чувствую, – пружинистая вибрация под ногами. Судно живое, оно медленно раскачивается, будто вздыхает в темноте.
Ветер играет краем моей куртки, и я зябко прижимаю ткань к груди. Я отхожу в сторону, чтобы не мешать мужской работе. Барковский уже командует, кто-то перетаскивает ящики, кто-то осматривает крепления у машин. Но меня вдруг привлекает новый звук. Где-то сверху щелкает зажигалка, и в темноте вспыхивает рыжий огонек.
Я запрокидываю голову и замираю.
На верхнем мостике, прямо над нами, освещенный желтым тусклым фонарем, стоит мужчина в синей корабельной униформе. Он не двигается. Даже сигарета в его пальцах застыла. Его лицо почти теряется в тени, но я замечаю очертания. Лоб. Линию челюсти. Глаза. Они в упор смотрят на меня, и я чувствую, как по спине прокатывается противная дрожь.
Память цепляется за его образ. Внутри что-то щелкает, как заевшая пленка, и я вспоминаю! Это тот самый охранник из отеля. Тот, что приносил мне ключ-карту для сеанса массажа. Это человек Лебедева…
Я отшатываюсь на шаг, ладонь сама тянется к Герману. Страх прорезает насквозь, я двигаюсь сквозь оторопь и теряю несколько важных секунд. Я не успеваю даже выдохнуть, не то что выкрикнуть. Раздается выстрел. Потом еще. Они срываются один за другим, как капли тяжелого дождя.
Мир как будто исчезает на время. А после становится рваным, дерганым… Но я вдруг ясно вижу, как Герман бросается ко мне. Его руки обхватывают меня и притягивают, он закрывает меня своим телом.
– Ложись! – резко приказывает он и тянет вниз, к машине, к металлу.
Но в ту же секунду я чувствую, как его тело дергается. Он теряет равновесие. Его рука обвивает мою шею, но тяжелеет. Мы падаем вместе. Я ударяюсь спиной о пол, вода плескается мне в лицо. Холодная, соленая. Я не понимаю, откуда она взялась, но она заливает металлический пол и бежит мне под куртку, проникает в рукава. Одежда промокает насквозь, но это ничто, потому что на мне лежит Герман, и я чувствую, насколько тяжело он дышит, слишком тяжело. Мне даже не нужно проверять, чтобы знать, что в него попали.
– Нет-нет-нет… – упрямо шепчу и сажусь, выбираясь из-под его тяжелого, массивного тела, я подхватываю его голову и удерживаю ее у себя на коленях. – Герман! Слышишь меня?
Он приподнимает веки, пытается улыбнуться. Это его ужасная, мрачная, упрямая улыбка!
– Не драматизируй. Царапина…
– Молчи. Не говори, – я качаю головой, лихорадочно разрывая ткань его рубашки.
Она мокрая и липнет к пальцам, кровь смешивается с водой. Я не сразу нахожу место. Под ребрами. Слева.
