Я провожу ладонями по лицу, успокаивая себя, а потом иду в гардеробную. Я начинаю рыться в вещах, чтобы переодеться, но почти сразу понимаю, что не могу найти ничего нормального. Сегодня новый гардероб раздражает меня еще больше. Шелковые халаты, полупрозрачные платья, дорогая эротика, в которой меня хотят видеть…
Я с силой задвигаю ящик, но это не приносит облегчения.
В этот момент раздается звонок.
Звук доносится из дальнего угла спальни. Там, на массивном деревянном столе, стоит новенький аймак. Звонок идет прямо на него.
После недолгих раздумий я подхожу ближе, вглядываясь в экран. Но это не помогает. Вместо имени контакта горит только значок карточной масти – трефы.
Я медлю. Всего мгновение.
А потом нажимаю на кнопку.
Экран остается черным.
Я смотрю в пустоту, но отчетливо ощущаю чужое присутствие. Меня видят, но сам собеседник видео отключил.
Тишина затягивается, в ней зреет что-то тяжелое, напряженное.
– Как тебе новое место? – голос Германа накрывает ровной, спокойной волной. Волной ледяного океана. В нем нет ни единой эмоции. И черный экран идеально подходит такому голосу. Мрак и холод.
Я замираю, чувствуя, как сжимаются мышцы живота. А сердце словно делает странный болезненный кульбит, прежде чем вновь забиться с прежней силой.
– Герман…
– Не ожидала, что я позвоню?
Я молчу. Пустые ответы не нужны ни мне, ни ему. А я не хочу тратить силы на бесполезные слова, я и так чувствую, что с трудом могу совладать с голосом. С собой. После того вечера, когда Герман сжал мое тело в ладонях и узнал меня, все изменилось. Мы не произнесли друг другу ни одного слова, он сразу приказал увести меня, а на следующий день меня посадили на самолет и доставили на этот чертов остров.
Так что между нами сейчас только пропасть, только оглушающее эхо из прошлого…
– Вилла, – продолжает Герман. – Нравится?
– Это клетка.
– Хорошая клетка, – поправляет он. – Красивая. Комфортная. Для самых красивых куколок.
Я замечаю, как рефлекторно сжимаю пальцы на подоле халата.
Почему его слова так задевают меня?
Почему…
– А Барковский? – спрашивает он.
Я напрягаюсь еще сильнее.
– Что Барковский?
– Как он тебе?
– Ты спрашиваешь о его состоянии или о чем-то другом?
– Если бы меня интересовало его самочувствие, я бы так и сказал.
Я вглядываюсь в черноту экрана, точно пытаюсь выудить хоть что-то.
– Он ранен, – произношу наконец. – Ты это знаешь.
– Он жив, – спокойно поправляет Третьяков. – Это уже немало.
– После всего, что он для тебя сделал?
– После всего, что я для него сделал, – его тон остается ровным. – Что тебе не нравится, Алина? Почему такое скорбное лицо?
– Ты пугаешь меня, Герман.
– Разве?
– Да, ты…
– Нет, подожди. Я делаю только то, что ты сама позволила себе два года назад. Ты стерла наши отношения? Я тоже. Их больше нет. Ты ушла от меня, как от грязного ублюдка? Хорошо, я буду только таким. Ты подставила Барковского под пули, когда уходила? Я обошелся с ним намного мягче, ему всего лишь пару раз крепко врезали.
Во мне вскипают эмоции и протесты. Я хочу рассказать, как было на самом деле и что Барковскому не просто крепко врезали, он едва ходит. Но это бесполезно. Голос Третьякова напоминает сталь, он ничего не услышит в таком состоянии.
– Хорошо, – говорю после короткой паузы. – Тогда скажи мне одно.
Он ждет.
– Как твоя свадьба?
Я задаю этот вопрос, потому что слышу шум. Приглушенный, словно между ним и Третьяковым несколько закрытых дверей, но шорохи все равно доносятся. Музыка, женский смех, звон бокалов. Голоса, разгоряченные алкоголем и весельем.
– В самом разгаре, – отвечает он спустя пару секунд. – Здесь другой часовой пояс, уже вечер.
– Значит, я могу тебя поздравить, – выдыхаю и в этот момент жалею, что нет видео и я не могу заглянуть в его темные глаза. – Или нет? Тебе стало скучно на собственной свадьбе? Поэтому звонишь мне?
– Звоню, чтобы убедиться.
– В чем?
– В том, что ты поняла, что я хочу от тебя.
Мне кажется, он сам не знает, чего хочет от меня.
Запутался.
Из-за злости, шока, боли предательства.
Между нами успело произойти так много, что у меня нет сил разбираться в этом. Я с трудом остаюсь перед камерой. Хочется просто сбросить звонок и уйти. Только идти некуда, я на самом деле в клетке. Я откидываюсь на спинку стула, и тонкий шелк халата распахивается, открывая ложбинку груди. Я уверена, что Герман замечает это. Уверена, что его взгляд скользит вниз.
Мелодия его дыхания меняется.
Он хочет меня.
Сильно.
В горле пересыхает.
– Так что ты хочешь? – спрашиваю его.
Я чувствую, как его взгляд пронизывает меня насквозь. Не знаю, откуда эти мысли… Но я интуитивно чувствую его, прочитываю его даже сквозь черноту выключенной камеры.
– Ты действительно хочешь услышать?
