Я не знаю, что ответить, — в памяти еще свежо проклятие Валериана. Может быть, когда родителей убили на моих глазах, внутри у меня что-то надломилось. Может быть, моя сломанная жизнь превратила меня в кого-то, кто способен делать грязные дела. Или, может быть, все дело в том, что я выросла в доме Мадока, у которого кровопролитие — семейный бизнес. Почему я такая? Из-за того, что он сделал с моими родителями, или из-за того, что он мой родитель?
«Пусть твои руки всегда будут запятнаны кровью».
Призрак тянется к моей руке и, прежде чем я успеваю убрать ее, сжимает запястье и указывает на бледные полумесяцы у основания ногтей.
— Кстати... Я вижу, что ты делала с собой по вот этому обесцвечиванию на пальцах. И я чувствую в запахе твоего пота. Ты принимала яд. Травила себя.
Я сглатываю, а потом, поскольку отпираться нет смысла, киваю.
— Зачем?
Что мне нравится в Призраке, так это то, что он спрашивает не для того, чтобы прочитать лекцию, а потому, что ему действительно интересно.
Как же объяснить?
— Я — смертная, и мне приходится труднее, а значит, и стараться надо больше.
Он смотрит на меня изучающе.
— Кто-то действительно забил тебе голову всякой чушью. Многие смертные превосходят фейри во многих отношениях. А иначе почему, по-твоему, мы их похищаем?
Не сразу, но я все же понимаю, что он говорит серьезно.
— Так я могу быть...
— Лучше меня? — Призрак фыркает. — Не искушай судьбу.
— Ты не так меня понял! — протестую я, но он только усмехается. Смотрю вниз. Тело лежит на прежнем месте. Возле него толпятся несколько рыцарей. Как только мертвеца унесут, мы тоже уйдем. — Мне нужно только одно — уметь побеждать врагов. Вот и все.
Он смотрит на меня удивленно.
— А разве у тебя много врагов? — Для него я одна из тех девочек с нежными ручками и в бархатной юбочке. Девочка, у которой все по мелочам.
— Не много. — Я вспоминаю тот презрительный взгляд, который бросил в меня Кардан в зеленом лабиринте. — Но они высокого качества.
Рыцари наконец уносят тело убитого. Нас никто больше не ищет, и Призрак снова ведет меня по балкам. Проскальзываем по коридорам и подбираемся к сумке посыльного — нам нужны те бумаги, что в ней.
Мы уже близко, когда я делаю открытие, от которого в жилах стынет кровь. Оказывается, посыльный изменил внешность. Он — женщина. Хвост — фальшивый, а вот длинный, приплюснутый нос — совершенно настоящий. Посыльный — один из шпионов Мадока.
Призрак сует бумагу в карман куртки и не разворачивает ее, пока мы не добираемся до леса, где единственный источник освещения — луна. Однако, едва развернув записку, он как будто каменеет и сжимает ее в кулаке.
— Что там? — спрашиваю я.
Он протягивает листок мне. Слов всего лишь четыре: убей предъявителя этого послания.
— Что это значит? — спрашиваю я. Мне почему-то уже не по себе.
Призрак качает головой.
— Это значит, что Балекин нас подставил. Шевелись. Надо смываться.
Он тянет меня за собой в тень, и мы, крадучись, уходим. Я не говорю Призраку, что посыльная, похоже, работала на Мадока, и пытаюсь сама сложить пазл. Вот только деталей слишком мало.
Какое отношение к коронации имеет убийство Лириопы?
Какое отношение ко всему этому имеет Мадок? Могла ли его шпионка быть двойным агентом и работать не только на него, но и на Балекина? И если да, значит ли это, что она крала информацию из моего дома?
— Кто-то пытается отвлечь нас, — говорит Призрак. — Чтобы успеть приготовить западню. Будь завтра начеку.
Никаких особенных распоряжений он не дает и не приказывает прекратить прием ядов. Ничего нового, все по-прежнему, и он только ведет меня домой, чтобы я успела хоть чуточку вздремнуть после рассвета. Мы уже расстаемся, когда мной овладевает сильнейшее желание остановиться и отдаться на его милость. Сказать, что я совершила нечто ужасное, и попросить помочь с телом.
Но нам всем хочется глупостей, и это еще не значит, что мы должны их совершать.
* * *
Хороню Валериана возле конюшен, но за выгоном, чтобы даже самые плотоядные из острозубых лошадок Мадока не добрались до трупа.
Похоронить тело не так-то просто. Особенно трудно это сделать так, чтобы никто из слуг ничего не заметил. Для начала я выкатываю Валериана на балкон и сталкиваю на кусты под ним. Потом, имея в своем распоряжении только одну руку, тащу подальше от дома.
К тому времени когда я добираюсь до выбранного травянистого участка, пот льет с меня ручьем и сил не осталось совсем. Разбуженные птицы громко перекликаются под светлеющим небом.
Хочется лечь и лежать.
Но надо еще копать.
* * *
На следующий день, после полудня, меня, полусонную, раскрашивают, завивают, всовывают в корсет и затягивают. Одно зеленое ухо Мадока украшают тремя золотыми сережками, а на пальцы надевают длинные золотые когти. Рядом с ним Ориана выглядит цветущей розой — на шее у нее ожерелье из необработанных изумрудов, такое массивное, что вполне может рассматриваться как доспехи.
