Ну, по крайней мере, мне так кажется, когда я захожу в двери местного детдома.
Сразу ежусь.
Такие места априори не могут вызывать в тебе положительных эмоций. Разве что, ты какой-нибудь полоумный придурок с проблемами в лобных долях, как у многих социо- и психопатов. Я за собой такого не наблюдаю, поэтому для меня детский дом – это кладбище детства. Не по возрасту взгляды, не по возрасту мысли. Здесь остаются грязными разводами души тех, кто еще не должен познать, что такое жестокость этого мира. Нет. Они должны знать о любви, о заботе, о нежности и материнском плече, но они этого не знают. Кто-то вообще, кто-то частично, и что хуже? Вопрос интересный, но я не хочу искать на него ответ.
– Олег у нас…с характером, – бубнит эта грузная баба.
Александра Геннадьевна встретила меня с фальшивой улыбкой и широко распахнутыми объятиями, полными алчной жадности. И да. Я это заметила, как и то, что Олег ей
За два пролета она успела сообщить, что он непослушный, слишком наглый и совершенно неконтактный ребенок. Рассказала, что он не может выстраивать здоровые отношения со сверстниками и вообще: хамит-хамит и еще раз хамит!
Непонятно только зачем? Чего она пытается добиться?
– Если вы хотите провести время с детьми, я могу отвести вас…
А, поняла. Дальше не слушаю, а перевожу взгляд на развешанные по стенам рисунки, на которых, конечно же, дети стоят в полной семье. И с мамой, и с папой, а кто и с собакой.
Это дико сложно. У меня в душе что-то переворачивается, и я снова ежусь, но продолжаю идти.
Как по костям.
Александра Геннадьевна продолжает вещать. Нет, серьезно, теперь мне все ясно: Олег не станет передо мной лебезить, поэтому тут не дождешься восторженных выкриков и улыбок, а значит, не будет и лишнего финансирования. Ну, по крайней мере, мне почему-то так кажется, и это звучит как единственное разумное объяснение.
– Я хочу увидеть именно Олега.
– Ладно, как знаете, – директриса детдома поджимает губы и останавливается напротив неказистой двери, – Он там. С вами сходить?
А сейчас я слышу лелейный сарказм? Что? Все настолько плохо?
Усмехаюсь и прохожу мимо, а потом толкаю дверь. Я не боюсь этого мальчика. Ну, разве что совсем немного.
Олег сидит на скамейке в полном одиночестве. На нем нет огромной рубашки, вместо нее растянутая футболочка и серые, спортивные штаны с заплатками на коленях. Волосы тоже не зализаны, стоят забавным ежиком вверх. А на губах ссадина…
Он поднимает глаза, стоит мне сделать шаг, и тут же хмурится.
– Это вы.
Не вопрос, констатация факта. Киваю и делаю еще один шаг.
– Я.
Повисает пауза. Как вести себя дальше – без понятия. Он мне помогать тоже не собирается. Смотрит недолго, потом как-то колюче ухмыляется и опускает глаза.
Я прищуриваюсь.
– Что смешного?
– Зачем вы пришли?
– А я тебе противна?
Молчит. Нет, вряд ли противна, но…почему-то он злится. Хорошо…попробуем. У меня все-таки трое детей, так? И они все совсем не с простыми характерами.
Делаю еще один шаг и смотрю вправо. Там стоит рояль. И вообще. Здесь много музыкальных инструментов, даже если треугольник.
– Обычно в музыкальном классе не сидят просто так.
– Нет настроения играть.
– Мама занималась с тобой на пианино? – расстегиваю свою шубу еще на пару пуговиц и делаю небольшой шаг ему навстречу.
Мои каблучки звонко стучат по деревянным плиткам паркета.
Олег молча жует губы и смотрит на меня внезапно как на врага. Не понимаю…и как-то слишком сильно теряюсь. Даже обернуться хочется, будто бы там, за спиной, я найду какую-то опору и помощь.
Какой бред…
– Что?
– Ясно, – выплевывает он.
Я не понимаю еще больше.
– Что ясно?
– Вам все обо мне доложили. Она хотела забрать меня, а теперь уже не сможет. Бедный-несчастный мальчик.
– Я не…
– Вы здесь из-за жалости.
Отсекает и резко встает, а потом отходит к окну и поворачивается спиной.
Ух…! Ну и характер…
– Меня не нужно жалеть, – продолжает холодно и твердо, – У меня есть отец. Когда он выйдет, он заберет меня отсюда, потому что он меня любит. Он меня любит, я не сирота! Так что не нужно. Ясно?! Не нужно!
Нутро проходится в токовых разрядах. В горле начинает опять колоть, и на глазах появляются слезы. Как можно не отличить капризы от боли? Я без понятия. Наверно, если плотно-плотно закрыть глаза и видеть перед собой только заработок – можно. Наверно, тогда все-таки можно…
Прикрываю глаза и коротко выдыхаю. Не смей рыдать! Он уйдет только в еще большую оборону…
– Я не жалеть тебя приехала, Олег.
– Угу.
– Это правда, – делаю еще один шажок, но потом замираю на месте, – Я хотела поговорить.
– О чем это нам с вами говорить?! Мне всего-ничего, вряд ли я смогу поддержать интересную беседу.
Какой…простите за мой французский, лютый треш. Он говорит, как взрослый! И только укрепляет мои мысли по поводу костей детства, на которых я тут стою…
Ад…
– Я хотела…я хотела поговорить с тобой о маме.
Олег бросает на меня короткий, хмурый взгляд.
– О вашей?
– Да. Ты проводил с ней много времени, и я хотела…ну, просто поговорить.
– Вы врете, – неуверенно утверждает, я мотаю головой.
– Нет.