– Я не ушел. Я остался там… Перед самой твоей откочевкой было видение. Знаешь, сплю я однажды в своей юрте на мягком войлоке, укрытый теплой шубой, не выпив перед этим ни малой чаши архи. Сплю, храплю и вдруг вижу сон. Бык с острыми и крепкими рогами ходит по куреню, роет землю копытами, сердится и то одну, то другую юрту вскидывает на рога. Смотрю – все ближе и ближе ко мне. Тут уж храпеть некогда. Вскочил я. Но перед тем, как проснуться, хорошо разглядел быка. Он был рыжий! – Хорчи хохотнул, нахальным взглядом ощупал косички на голове Джамухи.
– Что же дальше?
– А дальше я сидел и думал. Так долго думал, что голова заболела. Сел на коня…
– На моего коня.
– На твоего коня. Другого у меня не было. Подъезжаю к юрте Тэмуджина. Рассказал ему о своем видении и говорю: «Быть тебе ханом. Чем вознаградишь меня, если сон сбудется?» Он посмеялся и говорит: «Сделаю тебя нойоном тумена воинов». Я тоже посмеялся. «Мало, – говорю. – Ты, – говорю ему, – став большим владетелем, дозволь мне набрать в жены тридцать лучших красавиц. Очень уж я люблю женское окружение. Высшее счастье мужчины – слушать щебет веселых хохотушек и знать, что каждая из них – твоя». Ну, смех смехом, а видение-то сбылось. Так что в скором времени буду я мужем тридцати жен.
– Я думал, ты придурковатый.
– Все так думают! – радостно заржал Хорчи.
– Но и не очень умный. Будь ты поумнее, не приехал бы сюда.
– Почему же?
– Потому, что ты – беглый нукер. Предатель.
– Э-э, нет, Джамуха. Я не был твоим нукером. Я не давал тебе клятву.
– Ты украл коня и оружие!
– Конь стоит у коновязи. Оружие висит на седле.
– Ты не давал клятву, вернул коня и оружие – ладно. Но я могу и просто так свернуть тебе голову.
– Моей голове есть хозяин.
Впервые за весь разговор чуть шевельнулся Дармала, прогудел:
– По степному обычаю самым страшным преступлением считается оскорбление посла и покушение на его жизнь.
– Я благодарю за напоминание! – Джамуха прижал руки к груди. – Может быть, ты и еще что-то знаешь про наши обычаи?
– Я твой родственник, Джамуха, – сказал Хорчи. – Кто наносит урон родственникам, тот грабит самого себя.
– Так тебе велел сказать Тэмуджин?
– У меня и своя голова есть.
«Врет!» – подумал Джамуха. Но как бы то ни было, неспроста Тэмуджин послал вестником Хорчи. Этим он как бы говорит: «Не забывай, Джамуха, мы с тобой клятвенные братья, а это больше чем кровные родственники, ты должен поддерживать меня, даже если не хочешь этого». И другое. Хорчи – перебежчик. Посылая его, Тэмуджин словно бы предупреждает: «Смотри, Джамуха, если захочу, твои люди будут у меня, ты можешь остаться в одиночестве». И еще один умысел был у Тэмуджина. Если он, Джамуха, даст волю гневу и лишит жизни Хорчи, своего родича и посла Тэмуджина, то восстановит против себя и собственных нукеров, и людей из других племен, и хана Тогорила. Умен анда, умен. И уговаривает, и грозит, и поддразнивает – все без единого слова. Ни в чем не уличишь, не обвинишь.
– С чем мы возвратимся к хану Тэмуджину?
– Передайте Алтану, Сача-беки, Хучару: мое уважение к их дальновидности и мудрости беспредельно. Они избрали путь, сама мысль о котором не пришла бы и в голову простому нойону вроде меня. Пусть же будут верными слугами моего анды, рабами у его порога!
Джамуха замолчал. Хорчи подождал-подождал, спросил:
– А что передать хану Тэмуджину?
– Я сказал все. Идите… великие послы.
Хорчи, сын собаки, у дверей обернулся, оскалил зубы. «Ну, погоди же, доберусь когда-нибудь до тебя!» – мысленно пригрозил ему Джамуха.
В вечернее небо, наполненное звоном комаров, поднимались белесые кусты дыма. Красноватые отблески закатного солнца ложились на кривое лезвие речки Сангур. Стадо коров прошло мимо юрт, пронося запах пота, шерсти, молока. Животные, сыто отдуваясь, спустились к воде, долго пили. Когда поднимали головы, с мокрых губ падали розоватые капли. Дойщики с кожаными ведрами потянулись к стаду, негромко переговариваясь. Оэлун сидела на плоском камне, хранящем дневное тепло. Большеголовый Джучи, нетвердо держась на толстых ногах, словно бы нитками перехваченных в щиколотках, деловито искал что-то в траве. Хоахчин стояла над ним, отгоняя ковыльной метелкой комаров.
– Цзяо шэммо минцзя?[47] – Хоахчин наклонилась над мальчиком.
Он, занятый поисками, раздвигал траву, подымал и бросал камешки. Хоахчин легонько шлепнула его метелкой по спине:
– Цзяо шэммо минцзя?
– Воды минцзя Джучи[48], – торопливо сказал мальчик.
– Хоахчин, не забивай голову ребенку своими цза-минцза! Все равно ничего не поймет.
– Он понимает… – тихо сказала Хоахчин, отошла в сторону, села на траву, спиной к Оэлун и Джучи.
Поредевшие ее волосы были связаны на затылке в узел. Узкая спина сгорбилась. Стареет бедная Хоахчин. Сколько всего вынесли с ней вдвоем! Работящая, бодрая, она всегда была для Оэлун и сестрой, и подругой. Нянчила детей, копала коренья, из старья-рванья умела выкроить одежонку.
– Хоахчин…
Она повернула голову. В острых углах глаз блестели слезы.
– Ты обиделась? Ну что ты, Хоахчин, как можно! Говори с Джучи на каком хочешь языке…
