Его стихи были тяжеловесны, как панели дома, в котором он жил. Он читал их, запинаясь, словно тягал гирю в полтора пуда, поднимая над головой снова и снова, наращивая мышцу. Каждый раз, слушая его, у меня будет возникать ощущение, что он не справляется с собой невидимым, с тем, который гораздо больше и сильнее того, что находится на виду. Отсюда эта постоянная сдержанность, этот взгляд, обращенный внутрь себя, взгляд укротителя. В нем как будто все время кто-то ворочался, причиняя боль, а он даже не мог как следует ему ответить. Может, это и был тот самый хаос, вернее, небольшая его частица.
Я подружился с ним, если можно так назвать наше общение. Я заходил к нему несколько раз после той первой встречи, и даже его мать больше не требовала у меня документов. Мы читали друг другу написанное за последнее время, причем он всегда писал очень много, примерно раз в двадцать больше моего. Иногда мне казалось, что ему не терпится выпроводить меня, чтобы сразу же снова засесть за писанину, продолжив с того места, где я его прервал.
Однако он всегда прислушивался к моему мнению, сидел и вникал, что я говорю о его стихах, повернув ко мне одно ухо, как старик, который не слышит другим. Из двенадцати его строчек я находил четыре неплохих и две совершенно волшебных, а оставшиеся можно было не писать вообще, но он был прав в том, что эти две восхитительные поддерживали десять посредственных и эти чудесные строки никогда бы не появились, не будь написаны остальные.
В этом, конечно, была логика, но мне-то хотелось, чтобы человек, как поэт, выигрывал везде и во всем. То есть чтобы у него и в мыслях не было где-то лажануться, потому что это нормально. Именно это я хотел донести до Сергеева, чувствуя в нем огромный потенциал.
Как выяснилось позже, Сергеев стал звеном во многих цепях, опутавших меня с головы до ног, но я был только рад этому. Он познакомил меня с прекрасными людьми, а потом еще и привел в лито, на долгие годы ставшее для меня родным.
Я помню этот день: зима вдруг перепугалась чего-то и превратилась в весну, вернее в ее преддверие, и потекла, как последняя сука. Во дворе на Салтыкова-Щедрина находился лицей, чьи большие арочные окна выходили на кинотеатр «Спартак» – в одном из его классов мы и встретились.
Народу было немного, кроме уже знакомых мне персонажей, там была еще одна девушка, держащаяся немного поодаль, и парень, сразу подошедший к нам. Это был Игорь, друг Алика, учившийся на филологическом в ЛГУ. Он был женат и уже имел ребенка.
– Представляешь, у него уже ребенок! – восторженно говорил мне Алик, когда мы курили на крыльце. – Эдакое маленькое живое стихотворение, с хокку, грозящее вырасти в поэму, а может, и, чем черт не шутит, в целый стихотворный том.
– А ты-то как сам к этому относишься? – не понял я.
– Мне кажется это ненормальным, – заржал Алик. – Зачем подменять одно другим? Или стихи, или дети – вот как я считаю. Мой ребенок будет славным малым, не сомневайся! Никаких стихов, да здравствуют сопливые голоштанные спиногрызы!
Игорь был добродушным малым, не в пример Сергееву, он только посмеивался, слушая этот бред. Перед крыльцом набежала большая лужа, в которой отражалась прикинувшаяся кинотеатром лютеранская кирха. Нежно пахло талым снегом, откуда-то сверху чирикали воробьи, а в здании лицея нас ждала сама Поэзия.
Оказывается, за эту неделю Сергеев написал почти целую книгу. Это было удивительно – такая его работоспособность, но он все равно щадил себя. Снова две хорошие строчки, остальное – полный отстой. И так во всех текстах. Он, словно опытный ракетный конструктор, запуская в космос капсулу, сжигал тонны горючего материала, но здесь был другой космос! Здесь космос начинался у самых ног, у выпачканных весенней грязью башмаков.
Сергеев читал, запинаясь, словно у него не хватало дыхания разом осилить эту гору. Мелодии не получалось, только прерывистое дыхание, куча мусора и два бриллианта на самом ее верху. Но иногда было по-другому. Иногда эти две строчки блестели в середине или в самом начале, иногда снова в последней части, но заканчивать он, как правило, не умел.
Завершив чтение, он растерянно озирался, прислушивался, словно слепой к тишине, угадывая или точно зная, в каком ухе раздастся первый щелчок.
Чего он ждал? Одобрения? Признания? Любви? Не знаю, каково бы вам было, когда бы вы знали, что вас никто не любит.
Две строчки против десяти. Думаю, если бы математический расклад был другим и удачных строк было бы втрое больше, ничего бы не изменилось. Любовью правит не математика, а химия. Сергеев пока не был силен ни в чем, но нужно было видеть, как он заряжался на то, чтобы отвоевать себе место.
