Дальше время пошло спокойнее — больше Михаил Аристархович пить не предлагал. А еще через несколько дней Сашу и вовсе перевели в общую камеру. На этот раз номер оказался 4-местным, а соседи — проштрафившимися автомобилистами. Ровно в 7 утра в камере энергично включалось радио «Говорит Москва», а надзиратель, хлопая дверью, заходил в комнату и громогласно объявлял «Подъем!» Впрочем, на этом все и заканчивалось — больше их не трогали, оставляя дрыхнуть хоть до вечера. Один раз в день они прибирали спальное место и один раз ходили на прогулку. Остаток дня Саша проводил, лежа на топчане, наблюдая мутный, в подтеках, потолок или читая «1984» из тюремной библиотеки. Кто-то оставил в книге пометки:
«Если партия может запустить руку в прошлое и сказать о том или ином событии, что его никогда не было, — это пострашнее, чем пытка или смерть. Партия говорит, что Океания никогда не заключала союза с Евразией. Он, Уинстон Смит, знает, что Океания была в союзе с Евразией всего четыре года назад. Но где хранится это знание? Только в его уме, а он, так или иначе, скоро будет уничтожен. И если все принимают ложь, навязанную партией, если во всех документах одна и та же песня, тогда эта ложь поселяется в истории и становится правдой».
(«Теперь они пошли дальше: нет не только союза с Океанией, нет и самой Океании. Или есть? Никому не дано знать наверняка»).
«Иерархическое общество зиждется только на нищете и невежестве».
(«Этот принцип работает и по сей день, с видоизменениями: нищие и невежды составляют 99,9 процентов населения. Но они об этом не догадываются»).
«Когда изобрели печать, стало легче управлять общественным мнением; радио и кино позволили шагнуть в этом направлении еще дальше. А с развитием телевизионной техники, позволяющей вести прием и передачу с помощью одного аппарата, частной жизни пришел конец».
(«А с приходом интернета, товарищи…»)
По вечерам сокамерники бились в преферанс. Этой игре научил остальных один из водителей, и уже вскоре они вразнобой сыпали преферансистскими поговорками:
— Под вистующего с тузyющего, под игрока — с семака! — назидательно говорил сосед справа, кладя восьмерку.
— Кто играет семь бубён, тот бывает наебён! — парировал сосед слева.
— Вот топор занес палач, а народ кричит «Хуячь!» — подгонял Саша тормозящего игрока.
После подсчета пули проигравшие отжимались, а выигравший довольно потирал ладошки — вперед, слоники, не унывать!
Однажды дежурный вызвал Сашу в кабинет и сунул ему в руки бланк:
— Распишитесь!
— Зачем? — удивился тот.
— В получении передачи.
— От кого? — еще больше поразился он.
— От девушки! Красивой! Имени не назвала. Любят тебя девушки, такого смазливого!
Саша поставил закорючку и получил в руки бумажный сверток. В описи значились: чай «Гринфилд» — две пачки, конфеты шоколадные «Красный Октябрь», мед, яблоки «Голден» — три кило, «антоновки» — два кило, печенье овсяное, сало упакованное 350 мг и блок сигарет «Лаки Страйк».
Передачка пришлась очень кстати — по арестантскому обычаю тот, кто получал продукты с воли, накрывал поляну для всех сокамерников. Товарищи по несчастью уже несколько раз кормили Сашу тюремными деликатесами, и он переживал, что не может им отплатить тем же.
— У тебя на воле есть кто? — участливо поинтересовался однажды один из сокамерников.
Саша задумался.
— Нет. Все мои в Новосибирске. Все далеко, — он опустил голову.
Теперь, гордо выложив продукты на общий стол, Саша смаковал конфету, наслаждался сладким чифирем с душистым медом и недоумевал: кто мог передать продукты? Катя? Или все же Алина? Или это вообще ошибка? Так или иначе, он был благодарен неизвестной дарительнице.
Ночь следовала за днем, а день за ночью, Саша не делал зарубки, не смотрел на часы и не вел счет времени до тех пор, пока одним светлым утром дежурный мент не попросил его собрать вещи и постельное.
— Куда едем? — спросил Саша.
— Куда-куда?! Освобождаться! Пошиковал за казенный и хватит! Пора на волю, пользу обществу приносить!
Освобождение грянуло как гром среди низких потолков. В приемной ему выдали личные вещи, документы и счет на оплату пребывания в спецприемнике по тарифу. И незамедлительно вышвырнули вон. Там, за стальными воротами, в золотистой пыли, среди огненной оранжево-красной россыпи, стояла скромная рыжая девушка в ярко-алом пальто. Она несмелыми шагами подошла к растерянному узнику и молвила:
— Саша…
Тот с размаху заключил Алину в свои страждущие, истосковавшиеся по теплу объятия. Глаза намокли. Руки ослабли. Мятежная прядь застила ее глаза. Засохший лист слетел с дерева и отправился в последний полет.
— Пойдем? — отстранилась она.
