Иван слез с двуколки, рассчитался с извозчиком, поблагодарив его и потеряв половину из пачки денег, что выдал ему на сдачу от перстня князя Мещерского Иннокентий Самуилович, и пошел к вокзальным кассам. Все окошечки были закрыты, кроме одного.
– Мне билет до Краснодара, – просунул голову в окошко Иван.
– Поезд еще не прибыл, – ответил ему кассир с густыми усами.
– А что, билеты продаются только по прибытии поезда?
– Именно так. А вдруг случится, что поезд назад не пойдет или все места в вагонах будут заняты какой-нибудь воинской командой? Я вам билеты загодя продам, а потом места для вас не окажется, и вы придете ко мне требовать деньги назад. А я к тому времени их уже сдам или опечатаю. Мне что, из своего кармана вам выплачивать стоимость билета прикажете?
– Я вас понял, – буркнул Иван. – А когда прибывает поезд из Краснодара?
– Уже час как должон быть, – ответил усатый кассир, – видать, задерживается.
Иван зашел в здание вокзала. Народу было немного. Он сел на свободную скамейку и принялся ждать поезда. Даже немного задремал, пока не услышал, что к перрону подошел поезд.
– Краснодарский пришел, – сказал кто-то сзади него.
Иван поднялся, вышел из здания вокзала и подошел к окошечку.
– Мне билет до Краснодара, – произнес он.
– Позже будем продавать, – ответил ему тот же усатый кассир.
– Но поезд же подошел!
– Он отправляется только вечером.
– И когда вы станете продавать билеты?
– Вечером, – ответил усатый. – Приходите часикам к шести пополудни.
Иван вернулся на лавку, достал два вареных яйца. Съел. Закусил яблоком. Оно было сочное и сладкое.
В шесть вечера Иван снова пошел к кассе, у которой стояло человек восемь. Минут через двадцать кассир наконец стал продавать билеты.
В начале восьмого поезд тронулся. Все семь вагонов были плацкартными и один почтовый. Иван занял место у окна и уставился в давно не мытое стекло. Никаких мыслей не было. Казалось, что они пропали вместе с его новой личностью.
Петроград конца декабря встретил Голенищева-Кутузова промозглой стылой погодой, заколоченными парадными, вымершими и забывшими о ремонте улицами, закрытыми магазинами с облупившейся краской и расколотыми грязными витринами, заколоченными досками или заклеенными газетами с постановлениями и декретами. Не верилось, что эти магазины когда-нибудь вновь откроются. И опять поражало отсутствие людей. Как в Ялте и Симферополе. То, что в городе еще кто-то проживает, можно было понять только по нескончаемым очередям в булочные и бесплатные столовые, где выдавался суп из картофельных очистков, да еще по греющемуся возле костров разномастному люду. Костры эти устраивались поблизости от перекрестков в металлических пережженных и закоптелых бочках с дырками, а то и так, просто костром на мостовой, словно это была лесная полянка или берег реки.
Приходил погреться и милицейский патруль, тихо переговариваясь между собой и простирая над огнем ладони.
Останавливал свою лошаденку ломовой извозчик с заиндевелыми усами и бородой, поплясав вокруг огня, потопав валенками и отогревшись, уезжал восвояси по своим делам.
Грелись посиневшие от мороза нищие в лохмотьях, ватаги беспризорников, побирающиеся на папертях бездомные старухи со своими клюшками и дворники с лопатами и метлами.
Подбегали, чтобы погреться и почти тотчас упорхнуть, местные девицы в кацавейках на рыбьем пуху и демисезонных ботиках из заведения какой-нибудь «мадам Зизи».
Появлялись из темноты, будто из ниоткуда, смурые мужики в бушлатах, шапках-ушанках и сапогах гармошкой, сосредоточенно курили, поглядывая на огонь и перебрасываясь друг с другом непонятными словами из блатного жаргона…
Много чего доселе невиданного подметил для себя Иван. И все было ново, непривычно, диковато. Разве что облаченный в снежные серебряные одежды Исаакий по-прежнему возвышался над городом, как некий символ северной столицы, видимый даже с Финского залива.
Четырехэтажный дом на углу Садовой улицы и Толмазова переулка тоже стоял на своем месте. И пятикомнатная отцовская квартира, где в прошлой жизни обитала большая семья Голенищевых-Кутузовых, тоже никуда не девалась. Это Иван понял, как только постучал в дверь и ему открыла заспанная сестра Ольга. Поначалу Иван даже не узнал ее, настолько она постарела. Морщины, мешки под глазами, опущенные плечи… Совсем пожилая женщина. Впрочем, месяц назад ей исполнилось тридцать семь лет. А такие года женщину тоже не красят…
Ольга всплеснула руками, едва не вскрикнула от удивления и неожиданности, но сдержалась, быстро втянула Ивана в квартиру и прикрыла дверь. И уже после этого взорвалась вопросами, полными участия:
– Ты? Живой? Откуда? Тебя кто-нибудь видел из соседей? Ты устал? Ты голоден? Тебя ищут? Боже мой, милый мальчик, как ты изменился!..
Иван улыбнулся. Похоже, надлежало отвечать на все вопросы строго по порядку.
