- Этого никто не любит, - не был оригинален я.
- Тогда выпьем за дружбу, - открыл графинчик с водкой.
Мы тяпнули первую, потом вторую и закусили куропатками в собственном соку. Я чувствовал, как обретаю покой и уверенность. Присутствие старшего боевого товарища влияло благотворно. Из его реплик, пауз и многозначительных взглядов профессия "менхантер" приобретала романтический ореол, правда, не без серьезного денежного обеспечения.
- Детишек кормить надо, - объяснил Александр. - У меня их двое. Невеста-дочь в Штатах, сын-младенец в Канаде, а я тут... на родных просторах, как ковбой в прериях.
- Дети - это святое, - не был оригинальным я.
- Своих-то нет?
- Пока нет.
- Будут, - уверенно проговорил менхантер и уточнил: - Если не отстрелят народнохозяйственный комплекс.
Мы посмеялись и подняли новый тост за наш боевой и половой потенциал. Я признался, что хотел ударно трудиться на рынке порока в качестве "жиголо". Уяснив в чем суть профессии, Александр захохотал в голос от радости, что познакомился с таким оригинальным индивидуумом.
- То есть трахать баб, - смеялся, - и ещё бабки получать?
- Вроде того.
- А что? У нас все работы в почете.
- Там своя, так сказать, специфика.
- Специфика понятна: действуешь, как горняк в забое с отбойным молотком. Тра-та-та-та - за д`обычью счастья!
Я согласился, но уточнил, что события складываются так, что перспективный горняк в моем лице действительно может потерять свой отбойный молоток. И без частностей излагаю проблему, возникшую передо мной проблему тайны гибели любимых моих людей и скандальной журналистки.
- Ясно, что дело темное, - мрачнеет лицом Александр Стахов. - Вот в каком кишмишном говне ковыряемся, брат. - И предлагает. - Если надо, помогу делом.
- Лучше словом, - смеюсь я.
Узнав, кто именно нужен для решения моих местных проблем, менхантер неожиданно рукоплещет:
- Вилли, давай, чисто, конкретно!
На эстраду с кабацким прискоком вымахивает потертый гражданин с хитроватым лицом одессита, которого не проведешь на мякине. Его черные волосы в бриллиантине, усы топорщатся в стороны, пестрая бабочка на вые летит, театральный костюмчик переливается фиолетовыми искорками, голос с характерным акцентом эмигранта:
- Дорогие друзья! Я рад через двадцать лет возвернуться на родину - в Россию! Все изменилось, но не изменились мы - мы вечные! Мы счастливые! Мы - это мы!.. - И захрипела фонограмма веселенькой песенки об эмигранте в городе Нью-Йорке: "Небоскребы-небоскребы, а я маленький такой! То мне страшно, то мне грустно, то теряю свой покой!".
Я понял, что надо расслабиться и получать удовольствие. Учись у старшего товарища, сержант. Думаю, у "охотника на людей" дистанция между состоянием покоя и взрывом бешеной энергии минимальна. Кажется, он полностью поглощен эстрадным номером любимца публики, да, думаю, это не совсем так. И не ошибаюсь. После выступления популярного шонсона мы возвращаемся к проблеме.
- Дима, это дело пахнет фекалиями, - предупреждает менхантер. - И фекалии эти принадлежат неприкасаемым. - Погрозил пальцем. - Ты понял о ком речь?
- Догадываюсь.
- Молодец, - смеется. - Умный пацан.
- И что?
- Ничего. Неприкасаемые, как и дети, это святое.
Я пожимаю плечами: иногда и любимых чадов наказывать надо ремешком, чтобы умнели с большим энтузиазмом. Мой собеседник вздыхает: есть резон в моих словах, да ждут меня не детские забавы.
- Я предупредил, - говорит Александр и на салфетки царапает адрес. Вот тут наша Шокиня трубит. Со своим любовничком - некто Волошко Ильей Станиславовичем. Ничего это Ф.И.О. не говорит?
- Ничего не говорит - мне.
- Счастливый ты, Дима, - смеется менхантер и объясняет, что данный сучий молодняк есть сын очень уважаемого человека в светском обществе, который близко завивается у тела Царя-свет-батюшки. - На дружеской ноге с Танечкой, Валечкой, Ромочкой, Боречкой и прочими абрамовичами.
- И что? - не понимаю.
- А это опасно для жизни. Как говорится, не наезжай на сына - папа убьет.
- У меня есть калошки резиновые, - говорю я.
- Калошками против Волошко, - задумывается Александр. - А почему бы и нет? И они, небожители, под Богом ходят.
Запомнив адрес на Тверской, растираю салфеточку до ничтожной ветхости и задаю вопрос о том, почему "охотник на людей" не торопится сообщить о местонахождение блудного сына страдающему отцу.
- А куда торопится, - пожимает плечами Александр. - Папа щелкнул десять кусков зелени. Их же надо отработать, брат? Вот я и работаю, наполнил рюмки водкой из графинчика. - Я Вольдемарчика за сутки сыскал. Ребята конторские, конечно, помогли. Теперь товар вылеживается. Ты, кстати, его не повреди, - попросил. - Если очень надо, по морде дай, а так... поднял рюмку. - Убогих мочить мы не будем, Дима, так, - чокнулся своей рюмкой о мою, - даже в сортире. Ну за нас!
И мы выпили на посошок. На эстраду вновь искрящимся бесом прыгнул эмигрант, неведомо зачем возвернувшийся из заграничного парадиза, и с помощью фонограммы запел песенку: "Люська, что ж ты, сука, на простынках белых ночью мне клялася в искренней любви..."
