— Это — длинная процедура… Нужно добиваться разрешения главка. Да смета… Да калькуляция! А старые шляпы тем еще хороши, что хищения готовой продукции у нас почти прекратились…
— А как же с Махоркиным? — настаивал Артемьев. — Ведь — талант. Самородок. Под внешне непритязательной оболочкой таится такой технический ум! Давайте создадим ему условия. Пусть сидит в БРИЗе, подает идеи, мы их будем оформлять и прочее… Получится, что «может собственных Платонов» и так далее…
И Махоркин очутился в БРИЗе с месячным испытательным сроком.
Из трех связанных махоркиных шляп одну взял себе Артемьев, другую директор решил подарить дочери, а третья исчезла неизвестно куда.
Через месяц директор спросил Артемьева:
— Как там твой Платон? Много идей подал?
Артемьев вздохнул:
— Ошибка получилась… Никаких творческих идей, абсолютный нуль! Главное, старается изо всех сил, а ничего не выходит… Худой стал, желтый… Только и знает — сидит, на бумажке чертит. Да где ему! Очевидно, Махоркин воспользовался чьим-то готовым решением…
— Ну, гони его… — сказал директор.
Махоркин был переведен в красильный цех подальше от импортных станков.
На другой день по цеху разнеслась весть:
— Махоркина поймали!
— А что он сделал?
— Да шесть кило красителей упер из опломбированного контейнера! — рассказывали знающие люди. — Ну, и голова у этого Махоркина! Это же надо додуматься! Так контейнер подладил, что пломба цела, а краски нет!.. Целый НИИ три года изобретал, чтоб гарантия была от хищений! А Махоркин вмиг углядел, где что нужно отсоединить и сдвинуть, чтоб щелочка образовалась! Соображение имеет! Теперь нужно рекламацию посылать в НИИ, чтоб переделали…
— Значит, опять пробудился у него технический дар… — задумчиво сказал Артемьев. — Мысль заработала… Придется увольнять.
Врач грохнул Сапожникова на операционный стол и какой-то блестящей стамеской начал поддевать и выламывать ему ребра, бормоча:
— Ребров понаставили… Возись тут с ними… Ишь, как крепко присобачены…
Несколько штук он небрежно бросил в ведро, стоявшее около стола.
— А эти-то? — с беспокойством спросил Сапожников, жалея свое добро и боясь обидеть врача.
— Эти ни к чему… — буркнул врач. — Морока одна с ними… Пяток, ну, десяток от силы — все равно будут держать…
Он заглянул в сапожниковскую грудь и спросил:
— Сам, что ли, ковырялся тама? Ты, хозяин, в медицине петришь?
— Не… — беспомощно ответил Сапожников. — Я в комбинате работаю. По телевизорам, приемникам. Холодильники тоже… Импортные марки могу чинить! А в медицине — не…
— Оно и видно! — кивнул врач.
Он налил стакан спирту и, сказав: «Чтой-то стало холодать!», опрокинул себе в рот. Потом закурил и, не выпуская папироски изо рта, опять заглянул в грудь Сапожникова.
— Ну, брат, у тебя там и дела-а!.. — покачал он головой. — Мотор сработался, не рулит… Менять нужно! Еще кой-чего… Тут работы хватит… Ну-ка, покажь паспорт!
Он развернул сапожниковский паспорт:
— У нас считается — до тридцати лет, а потом — шабаш! Потому — организм изнашивается…
Он извлек новенькое на вид сапожниковское сердце, спрятал к себе в чемоданчик, потом пошарил по углам и, приоткрыв дверь, крикнул:
— Нюрка! Где тут сердце было — в зеленом сундучке? Кто взял? Цветков? Ну, я с ним еще поговорю! Для него оставлено, что ли?
Он на некоторое время отлучился, вернулся с каким-то стареньким сердцем, в котором Сапожников вдруг узнал сердце Петьки Одуванчикова, опившегося по случаю празднования Дня рыбака.
— Петькино? — с опаской спросил он. — А годное?
— Еще поработает… — успокоил врач. — Он больше от почек помер… А ты с этим сердцем еще походишь… У тебя жинка где работает?
Узнав, что сапожниковская жинка работает на колбасной фабрике, врач оживился:
— Слушай, не может она мне на Новый год колбасы копченой достать? Я отблагодарю, не думай… У тебя тут знаешь, сколько делов? Организм устарелый… Импортное сердце хочешь?.. От негра-футболиста! С чугунок хороший! Четырехтактное! Он тут с насморком у нас лежал, ну, ребята его и раскулачили: все как есть позаменили… Я не обижу! А хочешь — добавочных пару почек поставлю! Для гарантии! Ну-ка дохни!.. Чегой-то не выходит, контактов нету… Великовато малость…
Врач задумчиво опрокинул еще стакан спирту и махнул рукой:
— Ладно, сейчас я тебе кишков метров двадцать вырежу, место и высвободится…
Сапожников открыл рот, хотел крикнуть и… проснулся.
Оказывается, по причине слишком большого угощения, выставленного одним клиентом, он задремал в подъезде, не дотянув до квартиры врача, который второй день ожидал мастера из комбината, задумчиво поглядывая на испортившийся телевизор и не рискуя отлучиться за покупками для новогоднего стола.
Сон этот, да еще в канун Нового года, оказал на Сапожникова такое действие, что в квартиру врача он вошел против обыкновения робко, извинился, что заставил ждать, и, бережно переставляя телевизор с тумбочки на стол, спросил:
— Я, товарищ доктор, вот что хочу у вас узнать… Правда, что теперь наука до того дошла, что сердце там… или другие органы менять можно?