Выпили за знакомство, потом за мир во всём мире. Вартанян рассказывал о достижениях науки, которые он почерпнул из журнала «Наука и жизнь». Смуров и худенькая налегали на закуску. За окном звенели трамваи, постукивая колесами на стыках рельс. Вартанян и толстушка ушли в соседнюю комнату, которая была свободна.
Худенькая обхватила руками острые колени, торчащие из-под цветного халатика, и, закурив, сказала:
— Я так ненавижу водить трамвай. Ездишь по кругу. Знаешь, я пони на ВДНХ видела, он детей катал. У него глаза такие, как у меня, — она помолчала и добавила: — Несчастные.
Смуров посмотрел ей в глаза. Глаза как глаза. Карие. У Смурова такие же.
И он решился. Рассказал о своих мечтах и уходе от действительности. Худенькая погладила его по голове.
— А знаешь, я тоже мечтаю. У меня над кроватью картинка висела. Прага. Ну там шпили, церковь, крыши. И небо такое голубое. Мне её папа подарил. Хочу я там оказаться. Чтобы смотреть из окна на всё это, кофе пить и сигаретку покуривать. А внизу пусть трамвай едет, в память о прошлой жизни.
Глаза худенькой затуманились. Смуров этого не видел. Он в избушке печку разжигал. Дрова сырые были, дым глаза ел. И в избушке почему-то пахло земляничным мылом.
****
Через 35 лет Смуров стоял у окна в гостиничном номере. В руке у него была чашка кофе, в пепельнице дымилась сигарета. Из окна пражской гостиницы виднелись острые крыши домов, резной силуэт храма Петра и Павла рвался ввысь. Внизу, под окном, позвякивая и кренясь на повороте, спешил трамвай, тот самый с красными боками и жёлтой крышей. Смурова что-то беспокоило и заставляло нервничать. И вдруг он понял, чего не хватало, — запаха земляничного мыла в избушке, что на берегу широкой реки.
Стрелочник
У Смурова День рождения намечался. Не то, что Смуров о нём забыл, но как-то закрутился. Конец квартала был. Заслушивания были, дергали то в РУВД, то на Петровку. Статистика, плановое хозяйство, мать их ити. А тут ещё куратор сменился, чей-то сынок из молодых и резвых, это которые из Омской школы милиции сразу на Петровку стартуют. Сынку вербовка нужна была для статистики, потому как какой же ты опер, если у тебя агента нет. А с какого боку и где его брать, сынок не знал и клянчил у Смурова хоть какого-нибудь завалящего. Потому как земля, она кормилица. Смуров лицо строгое делал, велел приказ 0047 штудировать, который требовал вербовку агента угрозыска исключительно на добровольных началах.
Так что доил пока куратора своего Смуров нещадно. Сынок путь в соседний гастроном вызубрил наизусть и пропитался живительной влагой по самое не могу, его даже унитаз ментовской стал бояться, а продавщица тётя Дуся, дама похожая на тяжелоатлета Жаботинского, отдалась в подсобке.
Так что пришлось товарищам капитана милиции Смурова напомнить, что День рождения зажимать нехорошо. Смуров кивнул. Вытащил из КПЗ одного шустрого хулигана, объяснил с помощью справочника телефонов гор. Москвы, что почки находятся ниже головы и писать будет сложно. Хулиган, потрогав гудящую голову, согласился. Быстро вспомнил своего приятеля, который намедни на танцах в ДК «Строитель», физически угрожая одному фраеру, вынудил оного снять куртку из кожзаменителя и расстаться с пятью рублями. Сынок получил агента, раскрытие грабежа и, подарив на прощанье Смурову бутылку, убыл на свою Петровку, гордый собой и знакомством с тётей Дусей.
В День рождения Смурова несчастный дежурный сыщик Лобок слонялся по опустевшей конторе. Чай «Три слона» вызвал изжогу, да и мир был сер и мрачен, как стены 50-го отделения милиции. Дежурный по конторе грыз кислое зелёное яблоко, водя пальцем по стеклу.
Около окружной железной дороги, на бревнышке сидели тесным рядком девчонки с подстанции скорой помощи, остальные вольно расположились на поставленных на попа ящиках. Пили спирт за скорую помощь, водку за милицию, портвейн за нас, за вас и просто отлакировать. Смуров жмурился на заходящие солнце. Разговоры были сумбурные, больше о работе. Дым сигарет тяжёлым облаком висел между чахлых деревьев. Закуска кончилась. Кто-то зажёг костер. Пели песни, потом приехали ребята из ЛОМа с тушёнкой и привезли в подарок Смурову фуражку железнодорожника. В метро Смуров зашёл на автопилоте, на нём и вышел.
Дома было тихо. Смуров сел у окна. На улице было темно. Хотелось воды, но было лень встать. Холодильник урчал и позвякивал содержимым.
Свет резанул по глазам.
— Ты что, профессию поменял? — спросила проснувшаяся жена, глядя на фуражку железнодорожника, лежащую на кухонном столе.
— Оперативная необходимость, — привычно ответил Смуров.
— И кто ты теперь?
— Вечный стрелочник.
Они пили чай, тортик был так себе, не очень.
Утром Смуров пил кефир. Кот Мурысик, свернувшись клубком, дрых в железнодорожной фуражке.
— Теперь ты тоже стрелочник, — сказал Смуров коту и ушёл на работу.
Часы Мендельсона
День, вечер, ночь, утро, день.
… Такая, брат, дребедень…
