— Пешком по лестнице, — и он кивнул на окно своего кабинета. — Трамваи не ходят, в метро не пускают.
Антонина велела звать себя Тиной, пригласила поехать к ней, и что будет Смурову и стол, и дом, не говоря про ужин. Последний августовский день переполз в первый день сентября.
Квартира у Ковалёвой была двухкомнатная. На маленькой кухоньке их поприветствовали девушка по имени Жанна и сухощавый парень, представившийся Максом.
Валера напряг знания, полученные в школе, и прочитал этикетку на бутылке. Получилось «Уиски» — виски, перевёл Валера. Закусывали балыком и финским сервелатом. Макс грыз орешки. Смурову хотелось солёный огурчик, но он постеснялся попросить. Курили «Мальборо», говно сигаретки, говорят, у них бумага селитрой пропитана, пару раз затянулся — и здрасте, фильтр.
Говорили в основном хозяева, о шмотках, баксах, бундесмарках, что иностранцы душки, хотя и среди них есть козлы, но японцы классные-вежливые, хотя и скалятся всё время. Макс оказался фарцой, Жанна и Тоня — валютными проститутками. Потом они пили за настоящих ментов. Жалко, что закуска кончилась.
— На Западе не закусывают, — протянул Макс, доставая из холодильника бутылку «Пшеничной».
Утро было тяжёлым. Немного помог контрастный душ. Бутылка пива, заначенная Тиной, и варево из похожего на окаменевшее дерьмо бульонного кубика открыли глаза на мир.
Тоня суетилась, бегала по квартире, хлопала себя по щекам, красилась. Куда-то звонила, ругалась. Потом они ловили машину. Машины равнодушно ехали мимо. До метро было далеко, район был спальный. В 9 часов утра Антонина закурила и заплакала. Смуров не мог понять, в чём дело.
— Я опоздала, понимаешь, я опоздала!
Они сидели под чахлым тополем на сломанной скамейке, и Тоня рассказала, что сегодня её сын пошёл первый раз в первый класс, потому что первое сентября. А вчера она ездила к матери, у которой живёт её ребёнок, привезла подарки и пообещала, что утром будет в школе, а тут участковый, который её за тунеядство давно привлечь хочет, хоть она ему прошлой зимой шапку из лисы подарила.
Валера пошевелил губами и хмыкнул. Выходило, что его сын сегодня пошёл в школу и тоже в первый класс.
— Твою мать, — вырвалось у него.
С женой он развёлся три года назад, квартиру они разменяли. С сыном они иногда перезванивались.
– Это я! — говорил в трубку Валера.
В трубке молчали, а потом раздавались короткие гудки. Тесть и тёща просили больше не звонить. Смуров согласился. Хотя иногда он представлял, что он с сыном идёт в зоопарк. На большее фантазии не хватало.
В конторе его ждал Славик, который быстро и легко утряс проблемы с участковым.
Участковый забрал бутылку, свой рапорт и объяснение гражданки Ковалёвой, и велел прислать справку с места работы. Дежурный, выпив пару бутылок чешского пива, порвал рапорт сыщика по поводу оперативной необходимости и тыры-пыры. Записей в журнале не значилось.
Вечером Славик приехал домой к Смурову. Его комната в коммуналке была маленькая, через окно слышался пьяный голос, бубнивший во дворе «Катя, в последний раз. Гадом буду!».
Сыщики выпивали. Водка была холодная, картошка горячая, селёдка жирная, а огурцы солёные.
Славик жаловался на иностранцев, на долбаных проституток, хотя среди них есть ничего, но в основном суки. Смуров слушал в пол-уха.
За окном шёл первый осенний дождик. Нудный и мелкий.
Про детей
Смуров, старший сыщик по недоноскам мрачно смотрел на бумажки веером разложенные по его столу. Третья кража форточная за неделю. Тырили из квартир продукты, которыми запасались честные граждане к празднику Всех Трудящихся, читай к Первому мая. Тот который МИР, МАЙ, ТРУД. Ну, и продуктовые заказы соответственно. Склизкая тушка горбуши, перевязанная верёвочками, банка красной икры, батон финского сервелата, пачка гречки и конфеты «Мишка на Севере», ну и там по мелочи. Водку и вино граждане закупали сами. Всё это исчезло, а у одного терпилы ещё и испарился блок импортных сигарет, которые «Лаки Страйк» назывались. Происхождение которых потерпевший отказывался сообщить и клял себя за болтливость.
