Коля в Израиль не собирался. Про Израиль знал по журналу «Крокодил»: ну, там такие носатые, в очках, с загребущими руками захватывали землю и делили деньги с мужиком в шляпе как у Пушкина. Короче, такие, с деньгами и при оружии. Перекройка, как и все неприятности, грянула неожиданно. Тёща собрала семейный совет и веско сказала: «НАДО ЕХАТЬ». Выяснилось, что Коля — внук еврея. Тёща знала всё. И Коля с женой уехали. Тёще дали от ворот поворот. Чему Коля был рад. Хотя виду не подавал.
Поселились они в городе у моря. Коля работу нашёл быстро. Токарь — он и в Израиле токарь. И жена устроилась за старичками ухаживать. Посылали тёще фотографии. Одно плохо… Коля пить в этой жаре не мог. Это его колбасило. Ну, пиво не в счёт. А вот чтоб водочки накатить… Не мог. Это его угнетало. Даже, можно сказать, давило на психику. Про зиму он ещё не знал, думал, что её тут вообще нет…
Жена на него смотрела жалостливо, хотя радовалась, конечно. Жалостливо, чтоб понимал, думают о нём. А маме своей писала, Святая Земля, воистину Святая, Коля пить бросил. Двуличная жена у мужика была. Сами понимаете, яблоко от яблоньки далеко не ука-
тится.
И брёл Коля однажды домой после работы, видит, около соседнего дома мужики толпятся, руками машут, его зовут. Типа помощь нужна. Отказать нельзя, в падлу, мало ли что. Его под руки подхватили, на голову кипу нахлобучили, а в помещении книжку открыли, чё-то там забубнили, но недолго. Типа как отмазка, ну чисто партийная ячейка в его бывшем цеху.. А потом его за стол усадили. И здоровый такой, в цветастой кипе — чистый рэкетир, ласково так спрашивает:
— Русси, водка?
Такому отказать, себе дороже. Коля кивнул. Выпил. И вы знаете, пошла! Накатили ещё по одной. Закусили. Коля после третьей стал понимать их тарабарский язык. Выяснил, что это синагога, что не хватало десятого человека для молитвы, а тут он, такой клёвый чувак свалился. Коля конечно в тряпочку помалкивал, что он не еврей, чего людей расстраивать, верят — и ладно. Вон коммуняки его своим считали и ничего. Накатили ещё по одной. А потом про армию говорили, про политику. Коля пытался перейти на английский, но водка кончилась. Домой он пришёл сам, на автопилоте. Жена всплеснула руками. На вопрос: «Где ты был?» — Коля гордо ответил:
— В синогоге! Вот!
— Споили, ироды, — всплакнула жена.
А Коля к евреям проникся уважением: раз пьют, значит, свои. Опять же дедушка, гены — это наука, а не хухры-мухры.
Мадлен
Её зовут Мадлен. Она пыталась научить меня разговорному арабскому. Но я выучил только десяток расхожих фраз. Этот птичий язык мне не даётся. Наверное, я тупой и слишком стар. Последнее слово — оправдание, не более этого. Мой язык общения с Мадлен — иврит. Её семья из Нацерета. Дедушка — атеист, папа и брат — коммунисты. Мама и сестра — католики. Мадлен — дитя прогресса. Что при её фигуре не удивительно. Дальний родственник её семьи учился в Питере.
В Израиле он доктор наук. Работает на стройке. Гордость семьи. Каждый член семьи имеет ксерокс с израильским подтверждением его научной степени. Подарки от родственника, матрёшку и картинку с Петропавловской крепостью, Мадлен поставила на полку рядом с Библией. Я у неё дома не был, но верю на слово.
— У вас всё время дожди и снег. Чтобы согреться, вы пьёте водку и дерётесь.
— Мы ещё пьём пиво, — я пытаюсь разрушить её логические связки.
— Ой, я тоже люблю пиво с чипсами! — радуется она.
— А я с воблой.
— Что такое вобла?
Я пускаюсь в длинные рассуждения о прозаичной сушёной рыбе.
На следующий день она хитро говорит, что прочитала в интернете о том, что сушёную рыбу дают собакам на севере.
А пива не дают. И цитирует учебник физики про минусовые температуры и жидкости. Я отвлекаюсь от созерцания её декольте.
На третий день я покупаю в русском магазине воблу, так написано на ценнике. А в соседней арабской лавке ледяной «Карлсберг». Решительно раздираю рыбу с хвоста. Чешуя падает в жухлую траву и отчаянно блестит на солнце. Мы сидим под зонтиком акации. Мадлен, зажмурившись, пробует кусочек воблы и быстро запивает его пивом.
— Ну, понравилось? — самому противно за избитую мужскую фразу.
Мадлен пожимает плечами. Запах её ментоловых сигарет мешается с запахом рыбы и пива.
— Вы, русские, как японцы. Рыбу любите, суши… — она машет рукой.
— Мы лучше. Мы не пьём тёплую водку.
Она задумывается. Я пью пиво. Потом она уходит. Теряется в изломах арабских улиц Нижнего Города.
Середина сентября. Жара. Хайфа. Наверное, в России где-то бабье лето.
Камушек
