Жила-была переводчица полностью

Ликую, что моя «Размëтанность» появится по-Французски. Конечно, «Mercure» или «Europe» гораздо лучше, нежели газета. Перевести хорошо это слово трудно. В нем есть оттенки «rupture», «fracture», «éparpillement», «renversement»[895]. Понятие «предопределительный угол» отлично объяснил бы Вам Марсель, если б, – увы, – он знал по-Русски. Я ввожу в рассуждение понятие тригонометрическое. Смысл: Как свойства угла предопределяют ряд линейных следствий, так… и т. д.

Приветы ласковые. Прилагаю мое о Чехах[896].

Ваш

К. Бальмонт.

Люси, наши письма – как Вы однажды мило выразились – перекрестились[897]. Я уже писал Вам, лишь забыл сказать, что я не знаю, откуда именно взял Пшибышевский цитату из Блаженного Августина. Писать по-Французски Польские имена – дело весьма мудреное[898]. Я бы писал так, чтобы Французы могли, звуковым образом, прочесть их правильно, а в скобках, из вежливости, означал бы Польское правописание. Итак: Pchybychévski (Przybyszewski), Krassinski (Krasinski), Kasprovitch (Kasprowicz), Slowatzki (Slowacki), etc.

Шлю Вам только что мной (дерзновенно) по-Французски написанный очерк о Руставели[899]. Если у Вас найдется 20 минут, а мой текст сколько-нибудь мыслим, прошу, исправьте и верните мне, – я перепишу и пошлю в «Mercure» или куда?

Привет Вам.

Ваш

К. Бальмонт.

P. S. Мой очерк о Руставели должен 10^го произнести какой-то Французский писатель на Грузинском вечере, который устраивает Шалва Беридзе (мой приятель)[900]. Оный писатель (приглашенный Беридзе) исправит для чтения вслух свой экземпляр сам. Я же прошу Вас о бóльшем: я хочу напечатать это[901].

Дорогая Люси, спасибо Вам за исправление моего очерка о Тамаре и Руставели. Я сейчас, в связи со Святками и Новым Годом, так завален работой, что, прежде чем соберусь переписать этот очерк и куда-нибудь послать, пройдет не менее двух недель. Прошу Вас, пошлите очерк о Пшибышевском в «Mercure», или в «Nervie», или куда хотите, но только никак не в «Europe»: с коммунистами я ничего общего иметь не могу[902], писать Базальжету, или Аркосу*, или Дюжардену не буду ни молниями, ни чернилами, ни даже слюной[903]. Убийц и их сотрудников я просто презираю, и это – беспредельно. В честность людей, которые не хотят видеть, что коммунисты враги рода человеческого и всего, что мы любим как святыню, – чем жив Божий Дух на земле, – верить никак не могу. Зайцев – честный и умный и талантливый человек[904], а Дюгамель hâbleur[905] и циничный врун[906]. Быть может, он не получил взятки от палачей, но ведь глупый человек, не умеющий и неспособный видеть, легко может быть подкуплен лестью и даже одним зрелищем, которое лгуны, живущие гибелью России, умеют устраивать отлично. Для меня все эти потакатели убийц – еще хуже, чем самые убийцы.

Прилагаю свое слово к Роллану. Посылаю также, при первой возможности, несколько №№-ов газеты Эмиля Бюрэ «L’ Avenir»[907].

Приветы Вам и Марселю от меня, Елены и Анны Николаевны.

Ваш

К. Бальмонт.

P. S. То, что Шато не отвечает мне на 3 дружеские письма, на мой взгляд (между нами, не для передачи ему, ибо я его все-таки люблю), поступок безымянный. Есть предел для всего.

* Этого молодца я забыл и лишь сейчас вспомнил.

Милая Люси, я как раз эти 2–3 дня несколько раз напряженно вспоминал именно то наше свидание, которое Вы вспоминаете. Наши души иногда – в разлучности – встречаются так близко, что и самый поцелуй – не ближе.

Вы написали мне чудесное письмо. Как Елка в детстве.

Целую Ваши милые руки. Отвечу быстро. Спешу.

Ваш

К. Бальмонт.

Милая Люси, шлю Вам свой «Месяцеслов»[909]. На днях пошлю ряд новых стихов и подробно напишу. Много пришлось «на праздниках» поработать. Более, чем в будни.

Катя писала и шлет Вам нежность и признательность за ласковую Вашу память.

Вам, верно, в Париже зябко. А ко мне утром в комнату залетела пчела.

Ваш

К. Бальмонт.

Дорогая Люси, со Святочной суматохой у меня была такая путаница и спешка, что я не помню, посылал ли я Вам «Светлую Страну», только что появившуюся в Варшавской «За Свободу»[910]. Если да, верните мне рукопись. Если нет, верно, доставлю Вам удовольствие, – а Вы мне, написав о впечатлении.

Ваше последнее письмо было таким высоким и прекрасным, что я все еще не могу выбрать минуту, чтобы написать Вам в уровень.

Но Вы знаете: Ваш ласковый образ всегда жив в моем сердце и в моем воображении. Мне хочется сказать Вам слова такой нежности, что, быть может, я не должен их говорить.

Ваш

К. Бальмонт.

Дорогая Люси, шлю Вам вырезку из L’ Avenir, I, 12[911]. Там будут еще письма З. Н. Гиппиус, А. Ремизова, и нескольких Французских писателей, откликнувшихся[912].