Жила-была переводчица полностью

Не знаете ли Вы, что с Шато? Не ответить на 4 письма (до появления этого №-а Avenir, где, впрочем для него ничего обидного нет) – более, чем странно. Если он не болен (умственно) и не уехал в Полинезию, то дружба – дружбой, а это – низость.

Привет от Елены и Анны Николаевны, и меня.

Ваш

К. Бальмонт.

Дорогая Люси, я заработался так, что и несколько строк письма – на время, конечно – стало для меня трудностью. Итак, не сетуйте, что пишу мало – и не покидайте меня своими, дорогими для меня, письмами. Вы – редкостный цветок. Всю жизнь люблю Вас. И потерять не хочу.

То, что Вы пишете о свинцовой тяжести в людях, их грубом отяжелении, – Боже, как я это понимаю. И как Вы – поэт, женщина, и Люси – должны усложненно задыхаться. Мы внизу задыхаемся – от людского духа, а на высоте – от разреженного воздуха вершин.

Часто пишет мне Катя. Когда могу, я посылаю ей десять долларов, и она так детски этому радуется, точно это – целое богатство, и – святой ребенок – каждый раз видит в этом какое-то особое проявление благородства. Она, между прочим, спрашивает меня, нельзя ли, в связи с парижским празднованием столетнего юбилея Толстого, обратиться к Полю Бойе[913] (он заведует празднеством: 2, rue de Lille, Prof. Paul Boyer) прочесть и напечатать что-нибудь из записок Кузминской[914], упоминая как переводчиц Александру Алексеевну Андрееву и Екатерину Алексеевну Бальмонт. Просит спросить об этом Вас. Вот я спрашиваю (с растерзанным сердцем, Вы меня понимаете).

В последнем письме (от 9-го января) она пишет: «Напиши мне о Люси. Когда ты видел ее в последний раз? Какая она внешне? Счастлива ли в новом устроении семейном?» – Вот, милая Люси, не знаю, как ответить мне на последний вопрос. Eso es muy dificil[915].

Целую Вашу тень, Люси, она сейчас проходит в моей душе.

Ваш

К. Бальмонт.

P. S. Последние недели, вопреки занятости, я ухитрился, довольно причудливо, овладеть Сербским-Хорватским языком. Вот Вам три первые первинки моих гимназических успехов[916]. (Ах, в гимназии я начал 1-м учеником, но уже в 3-ем классе был последним, и позднее – дальше посредственности не шел.) И шлю, бандеролью, святочный мой миг. Вашего имени там нет (и по причине), но Вы сделали мне лучше всех подарок: Ваше письмо вернуло мне всю мою жажду Вас[917], Люси!

Дорогая Люси, шлю Вам «Предвестников весны»[918].

Письмо Шато (посланное мною Вам для осведомления), пожалуйста, прочтя, верните.

Я писал Кате о Вас.

Как Вы? Очень заняты?

Роман Benda[919], о котором Вы писали мне, хотел бы прочесть. Не можете ли Вы также послать мне (на время) что-нибудь Английское о Стивенсоне[920]?

Приветы.

Ваш

К. Б.

Дорогая Люси, посылаю Вам только что полученное письмо от Кати к Вам и только что мною написанное «Злополучие отшельника»[921]. Радуюсь, что Вам нравятся мои «Предвестники весны». Их как раз напечатали в «Сегодня». Меня, напротив, огорчило то, что Вы говорите о Шато. Сквозь эти слова малую в Вас ощущаю волю (может быть, ошибаюсь) к вручению ему в марте достаточного количества переведенных моих рассказов. Если он их получит, у него отступления не будет, и он крепко обещался книгу устроить. Я ему не прощу, если он обманет. Все будет теперь зависеть от Вас.

Хорватский текст «Смирения» Ловрича высылаю Вам завтра[922]. Сегодня пишу ему (он живет в Праге) и порадую его, сообщив Ваши слова. И Катя тоже как раз восхищается им.

Привет сердца Вам.

Ваш

К. Бальмонт.

Дорогая Люси,

Посылаю Хорватский текст «Смирения». Вместе с Чешским[923]. Если какое слово не поймете, спросите, отвечу.

Шлю также мое предисловие к драме Божо Ловрича «Сын», которая была издана лишь по-Чешски в Праге, и лишь теперь, после нескольких лет, Хорваты, наконец, ее печатают[924]. Изумительная драма.

Вообще, этот Божо – Божий цветок[925].

Ваш

К. Бальмонт.

Дорогая Люси,

Я запросил Шмелева и он должен Вам ответить, в каком именно №-е «Возрождения» появилась его заметка о Барбюсе[926].

Майдан – торг, базар, разбазариванье, а также место, где собираются мошенники для игры в орлянку, в кости, в карты, и для других художеств.

Побратим – названный брат. Серб или Хорват, выбирая какого-нибудь друга побратимом, соединяются с ним дружбой на жизнь и смерть; они делают, каждый, надрез на руке и, взаимно выпивая несколько капель крови, освящают это братство, для них действительно непреломное. Кстати, посылаю Вам мой перевод моего «Горячего Побратима»[927], когда-то просмотренный и, частию, переделанный Шато. Буду рад, если где напечатаете (конечно, не в воровской компании коммунистов). Слово «Elu» для «Побратима» внушил мне Шато. Если что надо изменить – carte blanche[928].

И, кстати, что за образцовую напечатал он скуку о Голландии? Откуда сие? Прочитать трудно. Засыпаешь.